плющит

Лина как будто всегда избегала себя там, где нужно было забывать о том, что она из когорты слабого пола. Неуживчивый характер, но очень чуткий локатор рационального, часто превращали ее в игрушку. Так статусный шахматист, вросший в систему ферзей и клеток, думает, что он, а не деревянные фигурки его рукой играют на доске. Лина помнила свой первый провал в бессознательное. Это было лет в восемь. Глядя на свое отражение в зеркале — скуластое лицо, черные глаза, мальчишескую стрижку, она вдруг провалилась в какой-то тоннель, где окружающее пространство расфокусировалось, а взгляд пропал в глубине серебристой дымки. 

Мысль о том, что она единична, и никто никогда не повторит ее, не появится копией — каким-то странным ощущением позволила осознать неповторимость, не качеством, а обречённостью изначального одиночества. Но было в этом чувстве не только что-то холодное и высокое: свобода от инерции, похожая на адреналин полета с ледяной горки, токала теплом изнутри, обещая, если не восторги новизны, то частые и глубокие удивления от встреч, открытий и слов. 

Солнце по-кошачьи лизало стекла прохладным осенним рассветом. В это время оно светило каким-то техническим неприятным оттенком, который вытаскивал в поле зрения кухни все запыленные уголки и остальные свидетельства неопрятности хозяйки. Она опустила жалюзи, бросила взгляд на спящего Джека и на цыпочках вышла в коридор одеваться. Утренние визги пса раздражали соседей, и она старалась сорвать его на прогулку, почти не нарушая стадии сна. Иногда удавалось вывести его почти беззвучно. 

Серая плитка дороги, неравномерно выбитая временем, потертая то мелкой, то крупной фракцией песка, при сумеречном освещении напоминала сошедшую с ума шахматную доску. Иногда при свете фар казалось, что ее укладывали вечно пьяные гастарбайтеры. Уровни плиток неравномерно скакали, когда проезжал очередной автомобиль, и идти было боязно. Но за много лет они уже так сроднились с этой дорогой, что стали продолжением друг друга. И ждали встреч, если они почему-то прекращались. 

Бархатный занавес плюща на одном из домов напоминал театр и то детское ощущение, когда можно провалиться в картинку и жить там нетронуто, неприкасаемо в мире своих чувств, даже если рядом кто-то толкает локтем или неестественно смеется, заражая рефлексами зал. Плющ постепенно захватывал пространство и Лине было интересно наблюдать, как окна скрываются от палящего солнца и человеческого взгляда. Мысль о том, что неожиданные возможности, новые дороги, необычные решения скрыты от человека так же, как эти окна в плюще, помогала выбираться из лабиринта отношений. Инерция поступков людей, одинаково реагирующих на неприятности, почти по-собачьи, как на команду фас, говорила о том, что цифровой мир пришел гораздо раньше, чем изобрели шкафы ЭВМ с перфокартами, лингвистическое программирование и порвали космос. 

Очарование плющом тоже постепенно переходило в разряд привычек, легкого скользящего взгляда, давно обесточенного и утратившего свежесть очарования. Очаровываешься быстро, и так же быстро привыкаешь. Если на картинку не повесишь какой-то изразец глубокого чувства, лучше — из разряда разочарований. В тот вечер машины шептали шинами о чем-то тревожном, Джек замер у очередного собачьего письма, фонари зажглись, сливаясь с началом сумерек, но все это летело мимо сознания. Сашка хлопнул дверью и исчез. За два года отношений они так и не смогли научиться гасить эти мелкие вспышки. А привыкать к ним не хотелось. 

Статус своего визави она никогда не определяла и не пыталась вписать в какой-то круг ожиданий. Единственная причина, по которой они до сих пор были вместе — первое впечатление и странное ощущение, похожее на детскую встречу с зеркалом. Внутренний толчок, что это гость из того дымчатого измерения, и ему можно открыться. Просмотр четвёртой серии «Идиота», сковывающей сознание музыкой тоски и развязывающей эмоции психоделикой сюжета, неровно скатился в обсуждение любимого гендерного бинома — кто стоит дороже. Сцена с сожжением денег в камине как-будто растопила какие-то нерешенные гештальты и вылилась в короткое замыкание скандала. Напоследок она бросила ему фразу, которую он мог и не услышать: «Ганя... Да я тебя за косарь куплю, если захочу». 

Ни к чему не обязывающие отношения: ни к шкафам, ни к завещаниям — поле нетривиальной игры пешек. В такой позиции нет уверенности, зато, драйва — хоть отбавляй. Лина вспомнила отдел в одном из магазинов, где торговали магнитиками, созданными по эскизам покупателей. Через два дня на холодильнике, где уже была галерея командировочных презентов, появился еще один, с фотографией Сашки. Она отдала за работу ровно тысячу. Заказ стоил дешевле, но нужно было вписаться в бюджет фразы. Разницу она оставила под прилавком. Почему тысячу стали называть косарем, она понять не могла. Новояз в обозначении банкнот: лист, лям, тонна, — не будил ищейку ума в поисках экстралингвистических аналогий.

На этот раз тишина затянулась. Первый период мучительных ожиданий звонка постепенно сменился привычкой к пустым вечерам и зависаниям в сети. Осень дожевывала последние листья, обдирая с деревьев остатки летних иллюзий. Пару раз утренние заморозки сковывали лужи тонкой слюдой ребристого льда и казалось, что перья инея укрывают от холода плитку. Неожиданно за пару дней плюшевый занавес стал багряным. Это бросалось в глаза каким-то беззвучным упреком. Однажды, вспоминая уроки ботаники, Лина зарылась в наукообразной инфе, чтобы понять, почему осень иногда приходит в мае. Лимонки листьев двух старых кленов у ее дома сыпались все лето. Отгадка была банальной, вписывающейся в общую систему углеродной жизни. Оказалось, что от сахара не только толстеют люди, но и листья меняют цвет. 

В этот вечер Сашка позвонил. Его голос, напрягая невидимые струны 5G, сначала тихо просипел приветствие, а потом, прокашлявшись, попросил:
— Займешь косарь на пару недель?
Джек сонно потянулся на коврике. На дне кофейной чашки в гуще белело пятно, похожее на лист плюща.