Замок

Мы всегда жили в замке. 

По семейной легенде, папа построил его для мамы. Не своими руками, разумеется. Просто отдал чертежи строителям, а сам полетел в Сибирь, выкрадывать свою будущую жену из Новосибирской филармонии, где она служила инструментальному искусству. 

Мама долго не раздумывала. Положила в чемодан несколько платьев, соболью шубу, томик с «Вишневым садом», упаковала в футляр свою средневековую арфу и дала папе согласие везти их за тридевять земель, в край, по ее определению, суровый и заброшенный. 

Край у нас нормальный, видали и посуровее. И не заброшенный, а малолюдный. Земля в нем на протяжении нескольких веков принадлежала папиной семье. Скромных размеров замок с остроконечными башенками скрасил вид на уходящие во все стороны распаханные поля. 

Гексагональный, выкопанный вокруг замка ров залили водой. Папа заселил его крокодилами, но оказалось, что в нашем климате они не приживаются. Сильных холодов у нас не бывает, но большую часть года дни стоят мрачные и промозглые. В воде крокодилы грустили, а на суше на них нападала апатия. Они теряли аппетит, чахли, и ни папины увещевания, ни мамина игра на средневековой арфе не помогали вернуть им радость существования. 
Зато такая погода очень подходила разбитому позади западной стены замка саду. Любые растения мгновенно набирают в нем силу и пышно цветут, не обращая внимания ни на моросящий дождь, ни на густой туман, ни на пыльные, случающиеся по весне бури. 

Спален в замке всего четырнадцать. Еще есть четыре гостиные — каждая для своего времени года, большая и малая столовые, рыцарская комната, библиотека, музыкальный зал, два кабинета и бесчисленное количество подсобных помещений. В подвале, кроме винного погреба и кладовой, устроена небольшая темница. Женевьева, наша кухарка и служанка в одном лице, хранит там тыквы и фляги с оливковым маслом. 

По семейной легенде замок маме понравился, но рожать детей она не торопилась. 

По национальности мама русская, с примесью татарской, мансийской и алтайской крови. Ветви папиного же генеалогического древа переплетены так странно и запутанно, что она всерьез опасалась произвести на свет чудовище. 
Несколько лет спустя мама все же вняла папиным увещеваниям, и на свет появился мой красавец брат Михаэль. Через пять лет родился я, а еще через десять — наша сестрица Элена. 

Михаэль учится в университете и в замок наведывается раз в год. Я — в выпускном классе закрытой частной школы, где получала образование вся мужская часть семьи по папиной линии. Приезжаю домой только на каникулы. Наша малолетняя сестрица Элена до учебы еще не доросла. Свое время она проводит с родителями, служанкой Женевьевой и с Ингеборгой. 

Ингеборга — бывшая папина любовница. У нее белые кудрявые волосы, лихорадочный румянец, пышные бедра и маленький рост. Она говорит тонким, прерывистым голосом и умеет рыдать так жалостливо, что даже мамино сердце дрогнуло. Ингеборга живет в замке, потому что ей некуда больше пойти. Все время она читает или плачет. Элена говорит, что место ей в саду, под одной из раскидистых, серебристо-зеленых ив. 

История, которую я хочу рассказать, началась в ненастный октябрьский вечер, когда в двери нашего замка постучали. 
Стук Женевьева расслышала не сразу — мама играла на своей средневековой арфе в музыкальном зале. За окнами в унисон завывали ветер и цепной пес Трезор. Оказавшийся на пороге гость изрядно промок: поля на его шляпе обвисли, с темно-серого плаща струями стекала вода. 

— Если это Николай, — мама на мгновение оторвалась от музицирования, — Дайте ему мясной пирог, селедку, тыквенный джем и оливкового масла. 

Николай — дальний мамин родственник. В первый раз он приехал к нам в прошлом году. Ввалился, держа в одной руке деревянный чемодан, а другой отдирая вцепившегося ему в ногу Трезора. Мы поили его чаем. Элена во все глаза смотрела на его стриженные ежиком волосы, на мощную челюсть, на полосатую майку, заправленную в широкие штаны, но больше всего — на жирную синюю татуировку в виде восходящего солнца. Папа тоже на нее смотрел. 
Лучше всех у нас по-русски говорит Михаэль. Я немного понимаю и знаю несколько фраз. Элена мамин родной язык отрицает. 

— Николя? — переспросила она, гладя его по татуированной руке. 

— Й, — подтвердил он. 

— Ты точно уверена, что он твой родственник? — тихо спросил папа маму. 

— Не знаю. У моей бабушки было четыре сестры и два брата. Наверное, он чей-нибудь троюродный внучатый племянник, которого я последний раз видела в раннем детстве. 

— Мне кажется, он сидел. 

— Я из Сибири, — мама строго посмотрела на папу, — У нас там у всех кто-нибудь сидел. 

Мы думали, что Николай будет проситься переночевать, но он допил чай, отдав свое пирожное Элене, раскрыл деревянный чемодан и стал доставать из него подарки. Маме — тоненькую ажурную шаль, папе — стопку шерстяных носков, Элене — коричневое гладкошерстное существо с большими круглыми ушами. Женевьеве досталась банка малинового варенья, а мне — компас и разрешение называть его просто Колян. 

Раздав все, он сказал, что пора и честь знать, и встал из-за стола. Когда мы его провожали, он спросил, можно ли будет время от времени заглядывать к нам за провиантом. Женевьева не была против, и мама согласилась. 

Колян поселился в небольшом городе, к востоку от нашего замка, устроился работать на почту сортировщиком посылок, а по ночам подрабатывал сторожем в школе. К нам он действительно заглядывал редко и в основном за едой. Иногда играл с Эленой в прятки в саду или помогал служанке отнести в подвал что-нибудь тяжелое. 

Но в тот ненастный октябрьский вечер к нам пришел не он. 

Под мокрой, обвисшей шляпой и темно-серым плащом оказался щуплый человек лет сорока. Его светлые волосы были гладко причесаны, острый нос казался длинноват для лица с мелкими чертами, а тонкий рот слишком красным, будто Женевьева успела напичкать незнакомца малиновым вареньем, чтобы он не слег с простудой. Свитер поверх рубашки в мелкую клетку и вельветовые брюки делали его похожим на университетского преподавателя. 

— Вы по поводу Михаэля? — спросила мама еще до того, как гость успел представиться, — С ним что-то случилось? 
Незнакомец покачал головой. 

— Меня зовут Альбертус Перкстраат, — он протянул маме руку, — Будем знакомы. 

Затем пожал руку папе, кивнул мне и улыбнулся Элене. 

— Чем обязаны, мистер Перкстраат? — спросил папа. 

— Пока ничем, — наш гость огляделся по сторонам, — Да и после не будете. Но нам придется провести некоторое время вместе. 

*** 
Мы все собрались в золотой гостиной. Стены в ней серые, весь декор — темно-зеленый, коричневый и рыжий. Золотой она называется из-за осени. 

Мистер Перкстраат уселся в кресло, мы на диваны, только папа остался стоять, давая понять, что разговор возможен лишь очень короткий. 

— Мне нужен ваш замок, — ровным, без эмоций голосом сказал наш гость, — Я много путешествую по миру, был в разных краях, и пришел к выводу, что он подходит мне более всего. 

В жарко горящем камине громко треснуло полено. Трезор отодвинулся подальше от огня, а папа расхохотался. 
— Замок не продается, — сказал он, — Но я чертовски польщен. В жизни не слышал ничего более приятного. 
Мама бросила на него быстрый взгляд. 

— Ничего более приятного, чем сказанное моей невестой «да» и известия о рождении трех наших драгоценных детей. 
Ингеборга тоненько всхлипнула. 

— Речь, разумеется, не идет о продаже с вашей стороны и покупке с моей, — гость улыбнулся, — Я проведу тут неделю. В эти семь дней, вы должны будете выполнить одно несложное задание. Если вы справитесь, я покину замок. 
— А если нет? — не удержался я, хотя не собирался встревать. 

— Если нет, я дам вам второй шанс. В случае неудачи замок достанется мне. 

— Глупости, — сказал папа, — Вы тут не останетесь ни на неделю, ни даже на час. Женевьева сейчас вызовет полицейских, и вы сможете поиграть в игры с ними. 

Мистер Перкстраат сделал вид, что прислушивается к тому, что происходит за окном. 

— Слышите, моя дорогая, — обратился он к маме, — Как воет ветер? Прямо сейчас он переметает все дороги, ведущие к замку. Вам известно такое выражение? 

— Моя бабушка так говорила, но, кажется, это было про снег, — мама смутилась. 

— Это про то, что пока я тут, никто, ни одна живая душа не сможет найти дорогу к замку. А мое маленькое-маленькое, даже, можно сказать, крошечное заклинание, не позволит ни одной живой душе замок этот покинуть. Кто попытается выйти дальше, чем за ограду сада, будет немедленно испепелен. Можете проверить вот на этой милой собачке. 
Трезор зарычал, но с места не сдвинулся. 

— Пока Женевьева готовит нам на ужин фаршированную говядиной и изюмом тыкву и десерт из каштанов, я немного отдохну с дороги. Какая из ваших четырнадцати спален лучшая? 

*** 
Ужин Женевьева накрыла в большой столовой, как всегда, когда у нас бывали гости. 

Папа сидел во главе стола, мама — по его правую руку. С двух сторон сидели мы с Эленой, чуть поодаль — Ингеборга. Ей требовалось больше места, потому что на стуле рядом с ней неизменно лежала книга. Мистер Перкстраат выбрал место напротив папы. 

Аппетита ни у кого не было. Мы рассеянно ковыряли вилками в тарелках, наш гость не притронулся ни к еде, ни к вину. 

— Не будем тянуть, — сказал он, когда Женевьева принесла десерт из каштанов, — Но прежде, чем озвучить задание, позвольте, я немного расскажу о себе. 

Мы все повернули головы к нему. 

— Альбертус не единственное мое имя. Из всех других мне больше всего нравится два: Симэя и Флагрис. Оба они означают — отмеченный. Не мне решать кем, светлой стороной или темной. По профессии я неисполнитель желаний. 

Кто-то засмеялся. Кажется, это был я. 

— Желание, — Альбертус не обратил на смех никакого внимания, — Появись оно на свет, отменить невозможно. Как только его семя попадает в чье-то сердце — а вы знаете, настоящие желания могут зародиться только в сердце, все силы мира приходят в движение, чтобы осуществить его. Оно обязательно сбудется — рано или поздно, так или иначе. 
— А если я хочу, чтобы вы ушли отсюда? — спросила мама. 

— Рано или поздно, так или иначе, — повторил он мягким, почти ласковым тоном, — В моих силах осуществление желания остановить. А пока небольшое и очень простое задание. За те семь дней, что я буду гостить у вас, ни одно желание не должно зародиться в ваших сердцах. Речь не идет о естественных, сиюминутных прихотях: съесть десерт, прогуляться в саду, прочитать историю, сыграть на музыкальном инструменте. Меня интересуют желания сокровенные, тайные, такие, о которых вслух не расскажешь. 

— Всего-то? — воскликнул папа, — Я, к счастью, человек, способный обеспечить свою семью подобающим образом. И все желания исполняю по щелчку пальцев! Спросите мою жену. 

Мы все закивали. Папа говорил чистую правду. 

— Прекрасно, — Альбертус тоже кивнул, — Но если вдруг так случится, и маленькое-маленькое, даже, можно сказать, крошечное желание все же зародится в чьем-нибудь сердце, мы об этом тотчас узнаем. 

— Как? — спросили мы в один голос. 

— На этом столе, — мистер Перкстраат показал рукой на уставленную блюдами, тарелками, стаканами и бокалами белую скатерть, — Появится особенное яблоко. Женевьева, попрошу вас впредь накрывать для нас в малой столовой. 

*** 
Дни шли как обычно. Мы ничего не хотели, необычных яблок на столе не появлялось. Обычные, из корзин в кладовой, Женевьева все до единого перевела на пироги, джемы и варенья. 

Мама все так же музицировала на своей средневековой арфе, папа в рыцарском зале упражнялся в бое с тенью, Ингеборга тоненько рыдала в библиотеке, Элена играла сама с собой в прятки в затянутом туманом саду. Колян не появлялся. 

Я почти не выходил из своей комнаты — мне казалось, что воздух за ее дверью сгустился, помертвел и лип к лицу, как невидимая паутина. Чем занимался Альбертус, мне было неинтересно. Я лежал на кровати, глядя в потолок, и пропустил момент, когда невидимое семечко упало в мое сердце. 

До того, как я приехал в замок на каникулы, в школе прошла первая часть письменных экзаменов. В литературе и языках я не сомневался, в математике тоже, но вот химия. Я перебирал в голове задания, мысленно отмечая места, где мог сделать ошибки в формулах. Вот бы они исправились сами собой до того, как работы начнут проверять! 

Мое яблоко оказалось бордовым, облитым красной стеклянной карамелью. К черенку был прикреплен флажок с именем. Я ненавидел себя, что сдался первым, но очень скоро на столе появилось мамино яблоко, такое же бордовое, только все в сахарном инее. Яблоко Элены кто-то покрыл шоколадной глазурью и обсыпал разноцветными меренговыми бабочками. У Ингеборги яблоко было обычное желтое, у папы — зеленое, а у Женевьевы — коричневое, сморщенное, запеченное с корицей и медом. Вместе с именами на флажках были написаны наши желания. 

Мы все страшно переругались. 

Папа кричал на маму, что можно вывезти девушку из Новосибирской филармонии, но нельзя вывезти из нее филармонию — мама хотела выступить на этой сцене еще хотя бы один раз в жизни. 

Мама кричала на папу за то, что он хотел спортивный автомобиль пошлого красного цвета, и что он однажды отказался купить Элене пластмассовое кольцо с цветочком, потому что в наследство ей причитались украшения с бриллиантами — бедный ребенок так и не смог выкинуть его из головы. 

Потом они оба кричали на меня, что я лентяй, сколько раз они мне говорили, быть внимательнее на экзаменах, не торопиться и сдавать работу проверенной хотя бы дважды. 

Потом мы все кричали на Женевьеву, которая, оказывается, хотела выйти замуж за Коляна, и на Ингеборгу, которая хотела выйти замуж за папу. 

Альбертус не вмешивался, только напомнил, что до окончания недели еще два дня, и пока они не истекут, нового задания нам не будет. 

За это время мы помирились. Мы всегда жили в замке, и никто никакими дурацкими играми не смог бы присвоить его себе.