Фиолетово-чёрный

На войну карликов с журавлями Бобби Долл по прозвищу Хэллоу катастрофически опоздала.

Дымы пожарищ успели поблекнуть, выцвести и уже не марали угольными разводами ошалевшие от безумия обитателей Винландии небеса. Всего лишь наносили там да сям лёгкие белёсые мазки. Карлики уже отплясали свои экспрессивные похоронные танцы, задавив и покалечив в сутолоке больше воинов, чем пало на полях сражений. Журавли уже разбросали по болотам останки сгоревших гнёзд и с удовольствием склёвывали глупых лягушек, выползающих на обугленные ветки погреться под майским солнышком.

Скиаподы, не участвовавшие в войне, но понёсшие в ней огромные потери, колоссальными прыжками эмигрировали в сторону Арктиды, территории вечной мерзлоты.

Хэллоу, встретившую их третьего дня, поразила гибельная наивность этих жалких чудовищ. Арктида, вопреки расхожим мифам, не была мирной и цветущей землёй пресвитера Иоанна. Там обитали кровожадные полярные совы и многотысячные табуны плотоядных евражек. Там паслись гигантские шерстистые единороги, подслеповатые и отчаянно злые. Там — шаг за шагом — продавливали в заледенелой земле глубокие лунки невообразимые звери индрики с рукой на голове. Там царствовали те, кто страшнее всех остальных.

Мокшанцы.

Человекообразные гиганты, ведущие родословную от неандертальцев, получившие религию от ассирийцев, общающиеся свистом и похабными песнями. Вместо одежды они выращивали на теле мох, питались камнями, а пидарасов закапывали по шею в землю. После седьмицы, проведённой в объятиях вечной мерзлоты, у пидарасов случалась термическая кастрация, и их выкапывали. Бывшие содомиты оперативно выращивали на теле мох и, мелодично пересвистываясь, отправлялись собирать известняк да охотиться ради забавы на евражек.

Словом, судьба несчастных одноногих, среди которых приверженцы однополой любви составляли минимум половину популяции, была, по мнению Бобби, решительно незавидной.

Преждевременное окончание войны карликов и журавлей немало расстроило Бобби. Она была военным корреспондентом. Натуралистичные описания смерти и разрушений кормили её на протяжении многих лет — и кормили изобильно.

Впрочем, все войны одинаковы. Различаются лишь имена героев и антигероев, названия населённых пунктов и стратегических высот да ещё, пожалуй, выводы.

Выводы следовало тщательно взвешивать, иначе не избежать крушения карьеры. До сих пор Бобби не промахивалась ни разу. Взяв любую старую статью, она могла сварганить новую, столь колоритную и пропахшую горелым мясом, что особо впечатлительные читатели, ознакомившись с ней, в одночасье делались вегетарианцами.

Живой и изворотливый ум ещё по дороге в Винландию подкинул Бобби полдюжины перелицованных сюжетов. Оставалось лишь украсить их аутентичными фестончиками.

Лучше всего для этой цели подходили интервью с участниками событий.

Начать Бобби решила с карликов — они хотя бы напоминали людей. Необходимое и достаточное количество персонажей было отобрано заранее, группой подготовки. Бобби окинула взором контингент и удовлетворённо поджала тонкие губы. Четыре женщины с молодецки торчащими рыжеватыми усами, вислоносый мужичок в побитом молью голубом бушлате и пара карликов столь выразительной наружности, что в царстве мокшанцев от одного их вида сами собой образовались бы ростовые ямы в искристой от ледяных прожилок почве.

Бобби вынула из кейса дрон-иллюстратор, завела пружину и запустила устройство вверх. Аппарат весело зажужжал, фрондёрствуя, вычертил в воздухе запретный символ, после чего принялся деловито щёлкать затвором фотокамеры.

—Ты, — сказала Бобби вислоносому мужичку, — солдат? Морячок? Много журавлей убил?

Тот скромно потупился, теребя полуоторванный карман бушлата. Наконец молвил, причмокивая и покрякивая:

— Не довелось.

— Что не довелось?

— Повоевать не довелось. Багорщик я. Из похоронной, грубо говоря, команды.

Бобби сердито взглянула на группу подготовки. Лаковые улыбчивые личины томсойеров ничего не выражали, однако Хэллоу погрозила им кулаком.

Проштрафившиеся операторы томсойеров в мобильном Центре Управления в этот момент наверняка обмочили штаны от осознания перспектив.

— Из похоронной, так из похоронной, — с фальшивым воодушевлением сказала Бобби. — Так даже лучше. Рассказывай о зверствах птиц.

На карликов оксюморон впечатления не произвёл, зато томсойеры синхронно вытянули вперёд правые кулаки с оттопыренными большими пальцами. Операторы страстно желали реабилитироваться в глазах шефа.

Мужичок приободрился и начал косноязычно лепетать, то и дело взмахивая короткопалыми ручками. От возбуждения нос его выразительно зашевелился и стал неприятно напоминать кое-что совсем другое. Усатые дамы завороженно смотрели на эволюции органа дыхания и подпихивали друг друга локтями под бодипозитивные бока. Пидарасы откровенно скучали. Хэллоу это не понравилось. Она прервала словоохотливого багорщика резким жестом и строго уставилась на сладкую парочку. Те угодливо вытаращили глаза.

— Гусей трахали? — рявкнула Бобби.

— Гусей? — недоуменно переспросил тот, что повыше. Макушкой он доставал рослой Бобби аж до подмышки, и карликом мог называться лишь весьма условно.

Второй, рано полысевший и веснушчатый, оказался сметливее и немедленно сообщил:

— Приходилось. Заправишь, бывало, под хвост такому голубчику, у него аж перья дыбом. Не любят, клювастые, человеческого общения!

Бобби нахмурилась. Веснушчатый чрезвычайно живо сообразил, в чём причина такой перемены настроения заезжей гостьи.

— Но это редко, реденько. И обязательно по взаимному согласию. А вот они нас — у-у-у!.. — Веснушчатый скроил на физиономии страдающую гримасу. — Где поймают, там и топчут. Буквально, где поймают.

— И нас! И нас, — хором заголосили усатые бабы, повинуясь недвусмысленным подсказкам томсойеров. — Налетит, обхватит крыльями, страшенный свой клюв к затылку прижмёт, закурлычет — и давай насильничать!

Дальше интервью пошло как по лубриканту. Имена и даты, факты и выдумки — всё то, что превращает сухую заготовку статьи в благоухающий мертвечиной шедевр публицистики — полились пенным потоком. Карлики настолько увлеклись, что готовы были устроить драку, лишь бы привлечь внимание к собственным словам.

Пришлось их останавливать с применением физической силы.

Томсойеры справились превосходно. Разбитый вислый нос да пару-другую выбитых зубов в расчёт можно было не принимать. Хэллоу решила, что, возможно, и не станет наказывать операторов за несущественную, если разобраться, промашку.

— Теперь к журавлям! — провозгласила она, отправив свидетелей восвояси.

Томсойеры опустились на четвереньки, состыковались, образуя довольно безобразную многоножку, Бобби взгромоздилась на неё верхом и пришпорила, посылая в путь.

Дрон-иллюстратор, бунтарски вычертив второй запретный знак, опустился ей на плечо.

 

 

***

Территория журавлей пахла тиной, рыбой и тополёвыми почками. Вода болот блестела полированной сталью. Победоносно орали сонмища лягушек. На пнях грелись клубки ужей, в траве шмыгали шоколадные, с изумрудным отливом ящерки. Отстроенные после войны гнёзда напоминали не то перевёрнутые стога сена, где вместо сухих травинок — прутья в палец толщиной, не то чудовищные плетёные фужеры на ножках-столбах.

Бобби спешилась и, бросая опасливые взгляды на небо, двинулась к одинокому журавлю, стоящему подле воткнутой в землю палки, на которой была закреплена фанерка с надписью «жду». У настороженности Хэллоу имелись серьёзные причины. Рассказы карликов о пикирующих журавлях-насильниках были не то чтобы стопроцентной ложью — это Бобби знала доподлинно.

— Не робей, — словно уловив его мысли, звонко проговорил журавль. Лёгкие прищёлкивания клюва не мешали ему произносить слова человеческого языка разборчиво. — Пусть мы не добры, но дружелюбны. Гостей, пришедших с миром, не обижаем. Однако это относится только к живым существам. Заводных слуг лучше оставить там. — Журавль повелительно махнул крылом, продемонстрировав багровое оперение изнанки. — Всех.

Бобби мысленно выругалась, сняла с плеча дрона и опустила в траву. На аппарат тут же уселась большая бело-золотая бабочка. Пожалуй, это было хорошим знаком.

— Называй меня Германом, — представился журавль, когда Хэллоу приблизилась. — Я — птица-секретарь нашего народа.

При этих словах он так сдвинул мельчайшие пёрышки вокруг клюва, что стало понятно: усмехается.

— Задавай свои вопросы, мисс Долл. У нас есть полчаса.

— Бобби. Просто Бобби.

— Как скажешь, Бобби. Итак?

Без привычного жужжания дрона-иллюстратора, без надёжного прикрытия спины крепкими томсойерами, рядом с птицей, чей клюв способен не только изобразить усмешку, но и с одного удара пробить череп пресноводному скату, Хэлоу чувствовала себя малость не в своей тарелке. Однако вскоре выяснилось, что Герман — превосходный собеседник, сдержанный и остроумный. Говорить с ним оказалось необычайно интересно.

Жаль, для репортажа сведения птицы-секретаря решительно не годились. Требовался совсем другой материал и категорически иная фактура. Бобби попробовала перевести беседу в нужную ей канву, однако безрезультатно. Не помогли ни провокационные намёки, ни попытки манипуляций. Герман попросту замолчал, а затем и вовсе предложил распрощаться.

— Время вышло, — констатировал он.

— Я смогу ещё когда-нибудь приехать сюда? — с надеждой спросила Бобби.

— Сможете. Но не скоро. Осенью. После того, как птенцы станут на крыло. Мы известим вашу редакцию.

Бобби вспомнила, что у журавлей вот-вот начнётся период кладки яиц — время нервное и очень-очень ответственное. Время, когда они сокращают контакты с внешним миром до минимума. Время, когда даже карлики не начинают войн, до которых столь охочи.

— Понимаю, — сказала она. — Разрешите сделать вам подарок?

Журавль задумался, потом кивнул. Бобби достала из кармана «Монблан» и протянула Герману.

— Это моё «золотое перо». Получила за статьи об Арктиде. Надеюсь, символизм не покажется вам оскорбительным.

— Ничуть, — ответил Герман, а затем быстрым движением клюва выдернул у себя два пера. Чёрное из хвоста и лиловое, с фиолетовым отливом, из крыла. Протянул Бобби. Она взяла.

— Два за одно? Я буду у вас в долгу.

— Ничуть не бывало. Они ведь не золотые.

Герман ещё раз изобразил улыбку — на этот раз она получилась особенно милой — и прянул в небо. Поднятый крыльями ветерок взъерошил волосы Бобби и выбил капельку влаги из левого глаза.

Правый она давным-давно заменила на объектив миниатюрной фотокамеры.

 

 

***

 

Закат был красен, будто изнанка Германова крыла. Многоножка томсойеров бежала вдоль опушки нездорового леса, такого же карликового, как обитатели этого края, унося Бобби всё дальше от страны журавлей. А Бобби грустила. Статьи, безусловно, получатся, и получатся хорошо — в этом она не сомневалась. Деньги, следовательно, тоже будут.

Однако.

Однако, в деньгах она не нуждалась уже давно. Нуждалась она в обожании, в славе, в завистливых взглядах коллег. И в проклятиях, разумеется. В проклятиях, наверное, сильнее всего остального.

Ведь только они по-настоящему искренни.

Задумавшись, она не заметила, как томсойеры подбежали к оговоренному заранее месту. Очнулась только тогда, когда многоножка плавно сбавила ход и остановилась.

Пидарасы ждали её, сидя на надувном матрасе. Их обнажённые плечи трогательно соприкасались, соски были вписаны в кривовато намалеванные значки биологической опасности. Веснушчатый крутил в пальцах цветочек мать-и-мачехи.

— Готовы? — спросила Бобби, и спрыгнула со своего безобразного скакуна. Он тут же распался на отдельные единицы. Лаковые лица томсойеров пугающе блеснули, отражая последние лучи солнца.

Карлики вразнобой закивали.

— Тогда приступайте, — сказала Бобби, закручивая пружину дрона.

Глуповато хихикая, пидарасы потянулись губами друг к другу.

Бобби подбросила дрона в воздух.

Дрон блеснул магниевой вспышкой.

Томсойеры сорвались с места — молчаливые и стремительные. Их операторам очень-очень хотелось выслужиться перед шефом.

Всё было закончено в считаные минуты. Залитые кровью карлики валялись на растерзанном матрасе. Головы были пробиты ударами длинных, очень прочных и острых предметов. На коже багровели жестокие защипы. Особенно много их было в нижней части живота.

Бобби присела рядышком, внимательно осмотрела тела. Удовлетворенно покивала, показала томсойерам сложенные колечком пальцы — работа и впрямь была выполнена на совесть. После чего бросила в липкие лужицы перья. Чёрное — подле долговязого, фиолетовое — подле веснушчатого.

Репортаж, состряпанный из старых записей, может быть сколь угодно хорош. Однако «золотое перо» дают исключительно за настоящие, невыдуманные, пропахшие трупами и дымом пепелищ свидетельства.

Многоножка уже ждала. Бобби прижалась к ней всем телом и приказала нестись, что есть сил.

Встречный ветер неприятно холодил. Ничего, думала Бобби Долл по прозвищу Хэллоу, скоро здесь будет жарко.

Жарко.