падение кита

Пролив Дейвиса — моя вода. Для китов нет границ, но я люблю это место и считаю его своим. Это Северная Атлантика, между Гренландией и континентом. И пусть он не широк, но глубина в три с половиной километра меня вполне устраивает.

Нет, я не ныряю так глубоко, меня хватает только на полкилометра, но я люблю глубину. И люблю одиночество. Потому что одиночество — это та же глубина. И чем она больше, тем страшнее её призраки, которые по странной прихоти природы считаются рыбами. У них сплюснутые головы, зазубренные клыки и обитые жестью бока. И ко всему прочему, над угловатыми позеленевшими головами болтаются яркие флуоресцентные огоньки-приманки. Это рыбы дна, к которому мы все рано или поздно приходим.

Я — одиночка, как и положено синему киту. Я синий кит, который чуть темнее обычного, иначе говоря, цвета индиго. Нет, не то, чтобы я не знал о существовании других китов, конечно я это знал, ведь океанская толща пронизана ультразвуковыми пучками горбачей, гренландцев и финвалов. Мы слышим друг друга за триста-четыреста километров. Но не встречаемся. Просто достаточно знать, что в океане ты не один.

В переводе с греческого, кит — чудовище. Оно и понятно. Вообразите древних греков, наткнувшихся на выброшенное на берег животное более сорока метров длиной. Чудовище, иначе и не сказать.

В воде кит — совсем другой. Взмах хвостового плавника при погружении, конечно же, помнят все. Тем более, что киты живут долго, по сто-двести лет. Они не стареют. И причин смерти китов никто не знает.

Я помню времена китобоев, промышлявших ворвань. Двадцать тысяч литров жидкого жира с одного кита. И когда сто пятьдесят тонн дармового мяса проплывают перед пушкой китобойца — кто же удержится чтобы не кинуть в глупую тушу полутораметровый гарпун с разрывной гранатой?

В меня попадали не раз, но гранаты осекались, и это спасало мою одинокую жизнь. Я нырял. И спасительный рывок выдергивал из кровавившего мяса пятипудовую железяку, притороченную крепким линем к нападавшему винтовому китобойцу.

Но это была одна сторона проблемы. Вторая не менее опасная, это моя кровь в воде. Касатки — это наши ближайшие родственники, но как часто те, кто имеет зубы, забывают про родство. Я помню нападение пяти касаток на молодого кашалота. Его рвали на куски, а он пытался жить. Мы хотим жить, даже разорванные пополам. Я не мог помочь ни этому кашалоту, ни повстречавшемуся мне серому киту, которого касатки просто-напросто утопили и съели. Касатки умные убийцы, они не давали серому киту вынырнуть и вздохнуть, каждый раз отгоняя его от поверхности. И он захлебнулся. Я был недалеко. Но что я мог сделать? Только запомнить его мучения и рассказать о них вам.

Нет, я не осуждаю касаток, ведь беспомощный криль, который я поглощаю по десять тонн в сутки, меня тоже не осуждает. И дело не в христианском смирении.

На расстоянии трехсот световых лет от нашего Солнца, обитает его двойник под номером HIP68468, имеющий собственную солнечную систему. И этот солнечный двойник сожрал пару собственных планет, вроде Венеры и нашей Земли. Солнечного каннибала выдал литий, который никак не мог присутствовать в его теле. А вот две погибшие планеты были забиты этим литием до отказа, вот HIP68468 их и слопал. Вывод тут прост. Пищевая цепочка уходит во мрак космоса.

Теперь я часто смотрю на наше собственное Солнце, пытаясь определить его намерения. В одиночестве о чем только не думаешь? Смешно. 

У китов сердце весом с тонну, оно теплое и заботливое. Целая тонна тепла и заботы и, если где-нибудь тонет старый кит, его окружает родное стадо, чтобы подставить плечо.

Мне в этом смысле проще, меня некому поддерживать. И я тону в полном одиночестве. Все дело в том, что я умер ровно два дня назад. Но мой мозг все еще поблескивает вспышками нейронных цепей, открывая мне прожитую жизнь от рождения до кончины.

Сейчас я на две трети погрузился в воду. Мертвые киты плывут брюхом вверх, иногда взрываясь от избытка внутреннего давления. Но мне повезло, мои многочисленные старые шрамы стравливают сероводород, и я на идеально ровном киле погружаюсь на дно пролива. Не всем так везет. Да и не всем это нужно. Но мне бы не хотелось падать в одиночество брюхом вверх.

Сейчас, будучи почти невидимым, я представляю опасность для мелких прогулочных судов со слабым корпусом и неопытным шкипером. Он просто не поймет, почему его посудина застопорила ход и получила носовые вмятины. И мимо моих мертвых глаз проплывет целая вереница надувных плотов с людьми в ярких спасательных жилетах. Они зажгут свои шипящие огни, отражающиеся в моих мокрых боках цвета индиго.

Их быстро спасут, и они даже сделают селфи на фоне мертвого синего кита, погубившего красивый прогулочный корабль. И будут рассказывать своим приятелям, что кит напал первым. Я их понимаю. Если в их жизни нет других побед, то сойдет и эта над мертвым китом.

А когда все стихнет, прилетят остроклювые мясоеды, способные пробить мою толстую шкуру. За ними появятся акулы. Первыми, как всегда, большие белые. Они забьются моим мясом до рвоты, чтобы два месяца не думать о новой добыче.

Рваные дыры ускорят мое движение на дно, но ненамного. Во мне с избытком драгоценного китового жира, который служил мне верой и правдой, согревая в ледяной воде, поддерживая мой вес на плаву и защищая от ран, которые неизбежны в жизни большого существа. В мире слишком мало места, чтобы не опасаться ушибов и ран.

Теперь я погрузился на пару сотен метров вглубь пролива, дрейфуя в сторону Лабрадорского моря. Нет, я не доплыву до него, да и смысла в этом никакого. Главное, что я в своей воде. Моя жизнь началась в воде матери и заканчивается в воде, заменившей мне мать. И большой разницы между этими понятиями для меня нет.

Мои мысли угасают, потому что вода, сквозь проломы черепа, все больше заливает нейронные электрические цепи и воспоминания становятся похожи на лунные блестки. Я опускаюсь сквозь воду и сквозь свое прошлое и знаю, что когда-нибудь, я успокоюсь на дне. Хотя это конечно неправда. Даже груда костей моего когда-то непобедимого тела привлечёт крабов, креветок и морских червей, которые объедят остатки мышц и жира.

Я буду все еще нужен миру, который давно покинул. Так бывает, что хочешь ты этого или нет, но твои кости никогда не оставят в покое, пока они отличаются от морской воды, из которой мы все когда-то вышли.

И любой из вас, зачерпнув пригоршню моря, может быть уверенным, что несет в своих ладонях меня, гигантского кита цвета индиго.