Недостаточная толщина стен

— Мама! Мамочка, мама!!!

Бывает, так плачут в Нинкиной квартире, что её соседки, нестарые еще, интеллигентные пенсионерки Анна Сергеевна и Алёна Тимофеевна, год назад съехавшиеся, чтобы в одной квартире жить, а другую — ту, что поближе к центру, сдавать — устают возмущаться, пить капли от головы и сердца, и начинают обстоятельно, спокойно, не перебивая друг друга, понимать, что к чему.

Кто-то из них обычно вспоминал рассказы Нинки о том, что «этот её ...как его» отца своего не знал лет до семи, мать его погибла при каких-то страшных обстоятельствах начала девяностых, когда мальчику было около двенадцати; ближайший друг детства попал в плен во время Второй Чеченской, вернулся другим и убеждал его с блеском спелёнутых будто глаз, что русским до «них» как до ущербной луны в небе, а потом все-таки товарища этого застрелили на Дорогомиловском рынке, при свете дня, при свидетелях — «ну каково!»

И за папашей своим, полным козлом, некогда убежденным неплательщиком алиментов он бегал годами. И за Нинкой бегал, но с ней странное дело — то душа в душу, то он заводил шарманку, мол, прости, родная, но мне с отцом на рыбалку, мне с отцом в горы, мне с отцом стариться наперегонки, и как-то сошло у них всё на нет, и потому неудивительно, что малыши от него, Володенька и Лизаветка, которых Нинка родила уже для себя, разочаровавшись в «этом- её- как- его» окончательно, такие нервные — всё хнычут, кричат. 

А однажды — «вы помните, Алёна Тимофеевна?» — этот тип таки нагрянул к ним, просто завернул, наверное, к дому, с проспекта, мимо шел, скорее всего, даже без гостинцев; достал ключ из-под половика, дверь открыл, а Нинка, видимо, по магазинам пошла или мало ли еще куда. И вот заходит он, а в прихожей, на газете, как крольчата — у Нинки ремонт, символический и нескончаемый — сидят его дети, красные, в слезах и соплях.

«Мама! Мамочка!!»

Он и сказал им, а точнее, Володеньке, Лизаветку мог и не заметить вовсе:

«Ты что же, не можешь быть один? Стыдно!»

«Феерия с салютом, Алёна Тимофеевна, ну, феерия с салютом! Это Володеньке трехлетнему стыдно должно быть по его мнению. Нет, я тебе скажу, фантастический, невообразимый, небывалый козел, а не человек. И как же Нинка...».

— Мама! Мамочка, мама!!

Если крики за стенкой не стихали в течение часа или около того, Анна Сергеевна уставала от анализа ситуации и лезла в компьютер или в смартфон за номером участкового, а Алёна Тимофеевна ложилась на свою тахту за ширмой, накрывала голову тяжелой, холодной подушкой и в приятной темноте думала о том, что в принципе все в жизни сделала почти правильно, что не было у неё ничего, нет и не надо; что Нинку жалко, и Лизаветку, и Володеньку тоже, хотя мальчик, конечно, вырастет и будет поступать так же, как дед, как отец, как все они поступают, отклоняясь от общего курса лишь в незначительных деталях.