Маяк

По моему глубокому убеждению, все великие архитектурные памятники построены ночью. Вся великая музыка написана там же. Можете спорить и жаловаться. Думаете, потому что ночь нежна? Нет, ночь, это половина всего. Люди набрели на эту планету ночью, когда не могли уснуть. Они открыли её случайно, зевая и шаря в потёмках, нащупывая тапки. Стоя одной ногой во тьме, а другой в ещё не родившемся завтра, наугад клацнула чайник, сигарету в зубы, зажигалкой щёлк и... 
...застыла, врастая в пол. 

Силуэты мужчины и женщины по краям стола, безукоризненно вылепленные бессонницей из темноты. Они смотрели на меня безучастно и неторопливо, будто время давно закончилось, да и само «давно» утратило смысл. Забыв прикурить, я потянулась включить свет, но передумала и зажгла лучину. Маленькое первобытное солнце омыло наши лица, породнив нас и опутав тайной. Повисло молчание, но оно не было неловким, скорее, естественным, как зреющий плод. 
Первой его сорвала женщина.
— Я Володю ненавидела, — сказала она, — я любила Осю. Ненавидела за то, что выступает на площадях, за то что работает в «Окнах РОСТА», за то, что гений, дворянин, мужик... А Ося нет... Осю любила.
Изо всех сил сдерживая крик, я всё же закурила, закинула ногу на ногу и выпустила дым сквозь них. 
— Расскажите подробнее, пожалуйста. Не держите в себе, — попросила я, стараясь не упасть со стула от звона внутри.

— Мы жили втроем в одной комнате, — монотонно заговорила женщина, — на дверях повесили объявление «Брики никого не принимают». Но все проходившие мимо всегда к нам заходили столоваться. Володя помнит. Его же слова: «По сравнению с тем, что там творилось, публичный дом прям церковь».

— Завсегдаи были, «подлильки» — подружки мои, — продолжала она, — подчинённые моей воле тотально, любовники, с жёнами, разумеется. Были выдающиеся деятели культуры. Например, Кулешов, один из любовников. Именно ему он привез из-за границы автомобиль. Чтобы он катался на нём со мной. Иногда и Володю брали с собой.

— А что там за история была с вашим прахом? Ой, простите, за эту бестактность, но... 

— Ничего страшного, — сказала она, — я завещала, чтобы прах развеяли. Дабы не надругались над могилой. И, думаю, была права. 
— Но почему? — удивилась я.
— После того, как я отнесла свою переписку с ним в «Литературное наследие», началась травля. Меня лишили гонораров. От всех его издаваемых книг я получала ровно половину. И жила в полном достатке на эти доходы. Понимаете, Маяковский был певцом Революции, главным поэтом Советского союза. По личному распоряжению Сталина Триумфальная площадь была переименована в площадь Маяковского и воздвигнут памятник. А тут переписка, из которой выходило, что Владимир Владимирович был вовсе не пролетарским поэтом, а типичным буржуем. Тот, кто читал со сцены подобное.
Она стала декламировать: 

«Глаз ли померкнет орлий?
В старое ль станем пялиться?
Крепи
у мира на горле
пролетариата пальцы!
Грудью вперёд бравой!
Флагами небо оклеивай!
Кто там шагает правой?
Левой!
Левой!
Левой!»

Я сидела, почти не дыша. Резиновая ночь, перескочив несколько ступеней, тянулась вширь и ввысь, оставляя нетронутым текущий момент. Признаться, долгое время я считала, что у Маяковского кроме гражданской лирики никаких других стихов не было. Я не знала его. Дома, на полке, пылилась нетронутой книга, в красном переплёте с золотыми буквами на обложке. Стихи Маяковского. Родители читали и пели, любили Есенина. А Маяковский... Что-то непонятное мне, трудночитаемое, со странным звучанием. В школе Маяковского планово насаждали. Моё поколение катилось по рельсам советской образовательной системы. Поэтому все дружно «доставали из широких штанин дубликат бесценного груза» и маршировали в сторону Ленинского наследия.

О, Если бы мне дали в то время прочитать моё любимое! То, что впоследствии перевернуло меня! И заставило наизусть выучить всего Маяковского и его биографию.

— А можно теперь я? — попросила неожиданно для самой себя. 
— Да, — ответила женщина.

«Лилечка!»

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната -
глава в крученых воском аде.
Вспомни -
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще -
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя -
тяжкая гиря ведь -
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят -
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон -
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?

Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

Я замолчала, будто выпив яду. Жить не хотелось. После стихотворения все слова казались дёшевы, словно резаная бумага вместо денег. В стихе было всё, и он закончен. 
Любви больше нет.
И снова первой, намеренно обходя вниманием своего спутника, заговорила она.

— Я была натурой сложной. Нет, это не исповедь, это правда. Непростой. Смелой и решительной. Такая же хищная и с прицелом на самое лучшее и дорогое. Конечно, как у любой хищницы, у меня были рыбки-лоцманы. Те самые подружки «подлильки». Я нацеливалась, подружки выведывали и доносили мне о нем информацию, а заодно рекламировали меня ему. Все просто.
Ну и напомню, что я, как и Осип, из богатой еврейской семьи. Под рукой всегда имелись все атрибуты: косметика, красивые платья, широкие возможности. В доме, где я росла были все удобства, включая телефон. Я шла по своей тропе. К своей цели. 
Осипа я окрутила ещё в гимназии. Ося был застенчивым юношей, нерешительным. Я женила его на себе. Предварительно объявив ему, что люблю. Но сексуальная жизнь не складывалась, и в интимном плане мы друг другу не подходили: я любила и хотела его. А Ося заниматься сексом не хотел. Вообще. Совсем. 

Его это не смущало. Ну секс, что секс. Это физиология. Есть же ещё и другие вещи. И любовь может существовать без секса. 
И тут появляется Володя.

Она помолчала.

— Думаю, Осип Максимович любил меня по-своему. Как и я любила Маяковского по-своему. Ну а он просто сошел с ума на мне, сломался. Вот так.
Я умела договариваться со всеми, в том числе и с чекистами. Среди прочих Лев Каменев частенько забегал ко мне «на часок». 
— Революция... — осторожно сказала я, опасаясь спугнуть и расплескать её откровение, — а вот, что вы можете вообще сказать о том времени? Трудно было выжить? 
— Революция была не только радикальной сменой государственного строя. Сексуальная революция началась одновременно. Революция в искусстве, в умах, в сердцах людей, в их постелях. Поэтому, собственно, в моде были свободные отношения. Наш треугольник, которые по ходу пьесы трансформировался в четырёхугольник и далее по нарастающей — никого особо не шокировал. Гайки закручивать стали уже после 29 года.

О Маяковском, как о гениальном поэте вы сегодня знаете благодаря нам, Брикам. Это моё мнение, я его не навязываю. Но это мы сделали из него тот памятник, о котором все знают. Он не окончил даже среднюю школу. Да, учился одно время в художке, из которой его выперли, были у него способности в живописи и он мог бы их развивать, но по части грамотности — он был полный ноль. До конца своей жизни Владимир Владимирович писал половину слов, как слышал, а не по правилам русского языка. Это меня дико раздражало. Маяковский не любил читать, за всю свою жизнь едва ли осилил одну-две толстые книги. Только благодаря тому, что Осип читал ему Чехова вслух, Маяковский познакомился с его творчеством. Чуть позже прочитал Николая Федорова «Философия общего дела». Что-то там ещё, не помню. И всё под влиянием Оси, разумеется. Ну, и моим. 
Но... Маяковский поэт. Да. Величайший поэт мирового значения, Осип так и сказал, когда прослушал «Облако в штанах» . Мы были поражены. Мы были под таким впечатлением после прочтения, что на свои деньги решили напечатать эту поэму.

— Признаться у меня тоже был шок, когда я её прочитала, — сказала я. — К своему стыду только вот недавно. «Облако в штанах» поэма, всем бывшим женщинам Маяковского, да? Подписана, как посвящение вам. Впрочем, вся любовная лирика, написанная им, посвящена вам одной. По факту. Нравится это кому-то, нет. Лиле Брик, значит Лилии Юрьевне Брик. Подпись, печать.
Вы же помните Чернышевского «Что делать?». Признаться, я не читала. Имею представление, но пока у меня тут пробел. Собираюсь. А Ленин читал, ведь так? И его «перепахало». Хотя и имел консервативные взгляды на брак, но помню его треугольник "Ильич. Крупская. Арманд«.Та что там, тогда многие у вас там жили «со свободными крыльями Эроса». Вроде как, жить традиционно в то время, в эпоху таких больших перемен считалось пережитком буржуазии. Мещанство. Новые времена — новые нравы. Мода. Дань коммунистическим идеям и освобождению от старых оков. Что вы можете сказать об этом?

— «Что делать?»? — переспросила ночная гостья, — да, это была одна из самых близких ему книг. Он постоянно возвращался к ней. Жизнь, описанная в ней, перекликалась с нашей. Маяковский как бы советовался с Чернышевским о своих личных делах, находил в нём поддержку. «Что делать?» была последняя книга, которую он читал перед смертью.
— Известно, что интеллектуальным центром вашего треугольника был Осип. Идеи «Левого фронта искусства» тоже его. Но, вот, например, Вячеслав Всеволодович Иванов, выдающийся учёный, который знал около ста языков, ознакомившись со всеми рукописями Осипа Брика, изрёк свое знаменитое: «Следов гениальности не обнаружено». Как думаете, почему? 
— Писать Осип особо не любил и делал это без души. Подрабатывал по необходимости написанием сценариев. Он прекрасно говорил. Выдавал идеи устно. Рассуждал о поэзии, что представители культуры того времени, люди в общем- то высокообразованные и талантливые, такие как Якобсон, Тынянов, например, поражались его мыслительному процессу. Он говорил поразительные вещи о рифме, звуке, метафорах. Хладнокровный, спокойный, размеренный, абсолютно равнодушный к сексу. И все же он влюбился в неё. В Женю Жемчужную.

— Нет, нет, минуточку, давайте вернемся к вам! — перебила я. — Вы ведь были очень интересная женщина. Простите, но у вас было бесчисленное количество любовников и помимо Маяковского. По многочисленным слухам, ваш треугольник регулярно трансформировался в многоугольник. Вот один Кулешов чего стоит. А жена его, Хохлова, конечно, была в курсе ваших отношений, и сама была вхожа в ваш дом. Она же даже хотела покончить с собой на этой почве, разве нет? На что вы дали оценку: «Какой-то Бабушкинский стиль кончать жить самоубийством из-за любви». Что вы скажете? 
— Ну, и на меня была проруха, — призналась женщина. — Я тоже периодически терпела фиаско. Помимо Осипа, разумеется. Кстати, знаете, ведь на фоне его холодного равнодушия я начала лысеть. Вообще-то, я имела железный характер, но отказ воспринимала как трагедию. Был такой учёный один, Пунин. Так вот он считал меня просто дурой. И всячески это демонстрировал. Это было ужасным оскорблением. Я тяжело переживала, что не смогла сразить и захватить сердце этого умнейшего человека. А из-за Всеволода Пудовкина я травилась. Откачали.

Ах, какие мужчины крутились у нас в в доме... Богема, сливки общества: Лисицкий, Третьяков, Родченко, — минимум сотня великих имен того времени. Ну и НКВДшники. Чекисты. Есть где разгуляться. Это была такая одна большая игра. Кстати у нас устраивались всякие игры. Разного характера.

А Маяковский любил игры. Был очень азартен. Играл в карты, бильярд, маджонг. Для него это была тоже жизнь, с чувствами, страстями.
Да и я была подвижной. Обожала всю эту мишуру. Вот Маяковский в «Окнах РОСТА» и я там участвую. Кино снимают, я тут как тут. Здесь танцую, там пою. Фотосессии «Ню», Лиля в «голом платье», Лиля в пуантах, Лиля в платье от Сен- Лорана. Который был в меня влюблен, кстати. Лиля в «Шанель», — Коко ко мне прекрасно относилась. Пабло Пикассо меня обожал и ходил со мной по музеям.

— Так вы Femme fatale?!! —улыбнулась я, до конца не осознавая, как реагировать на все эти вещи, о которых была осведомлена и так, но... Услышать их из первых уст, было всё равно, что прокатиться на американских горках с завязанными глазами и получить в конце пути лошадиную дозу дофамина прямо в мозг.

— Вы понимаете в каких кругах я вращалась? И я тоже была азартная, если как на духу. Как-то ездили за границу с Володей. В Германию, и там застряли в казино. Он страшно проигрался, я его вытащить не могла. И после этого объявила ему наказание, что два месяца он не имеет права никуда выходить. И не видеться со мной. А он без меня не мог. Никак. Ни физически, ни писать, ни жить, ни есть. Но я всегда говорила: «Страдать Володе полезно. Он пострадает, пострадает и напишет поэму». 
А Маяковский не переносил одиночество. Ему нужно было, чтобы хоть кто-то просто был в комнате. Желательно женщина. Он не мог без женщины. Ранимый, чувствительный, страдающий юношеским максимализмом «грозный гунн». Но всем своим женщинам он всегда честно говорил, что им отведена вторая роль. Первая женщина в его жизни, конечно, я. Кто-то соглашался, кто-то нет.

— О вашей связи с НКВД свидетельствуют удостоверения Бриков, как агентов ГПУ. 

— И что? Всё это странная история. С точностью сказать, были мы агентами или не были — сложно. А может эти удостоверения я сделала для того, чтобы выезжать легко за границу? С моими-то связями в ЧК. Как вариант. 
— Но вот, известно, что говорила на этот счет Ахматова: «Литература была отменена, оставлен был один салон Бриков, где писатели встречались с чекистами. Курировал это гнездо Яков Агранов — “палач русской интеллигенции”, причастный к расстрелу поэта Николая Гумилёва». Кстати, этот Яков был одним из ваших любовников, потом его тоже расстреляют, а вас не тронут. Это правда?
— Без комметариев.

— Поговаривали, что «горлопан и бунтарь» всё равно не пережил бы более поздние годы террора. А вот Лилечка пережила. Более того, вас обвиняли в причастности к смерти поэта. Не прямо, но косвенно.
— Это все риторика. Пусть на этот вопрос ответит себе каждый, кому это интересно.

—Хорошо, мы отвлеклись, простите.

— Я завораживала людей своей открытостью, непосредственностью. Жизнь во мне била ключом. Я обладала даром опеределять в человеке талант в несколько секунд. Яркий тому пример Майя Плисецкая. Майя была моей протеже. Когда Плисецкую не выпускали за границу, я дозвонилась до Шелепина, в то время руководителя КГБ, и договорилась. Её выпустили. Я была очень щедра к тем, кто мне нравился и был талантлив. 

Володя скупал для меня духи в магазине. И цветы все. На все деньги. На меня он вообще не скупился. Всё, что хотела, я получала в тройном размере и даже больше. Хотя, мы тоже вкладывались в Маяковского, особенно на первых порах, когда с Осей «делали из него поэта».
А вы знали, что у него не было зубов? Ни одного целого зуба у Маяковского не было. Я сделала ему зубы. Я полностью создала ему гардероб. И образ с фирменным Бриковским стилем.

«Я в Париже живу как денди.

Женщин имею до ста.

Мой х*й, как сюжет в легенде,

Переходит из уст в уста».

 

— Помню этот стих, — сказала я, — до вас он был хулиганом. Он напоминает мне современных стендаперов.
— Не имею понятия, о чем вы. Но да, моя узда оказалась ему впору. Рядом с ним я вообще была не обременена бытом. Вставала в 3 часа дня и занималась только собой, своей богемной жизнью. Да, пролетарский поэт обеспечивал нашу, так сказать, буржуйскую жизнь: служанки, повара, два шофера для «Рено».
— Вы боялись чего-нибудь вообще? Что-то тревожило вас в том раю, который создал для вас Маяковский? 
— Я боялась, что Маяковский перестанет писать. И обеспечивать нас. Я могла бы выйти замуж и родить ребенка от него, легко. Он много раз мне предлагал своё несчастное сердце. Но я отвергала, и более того, перевязала маточные трубы в Париже. Я боялась, что Маяковский окунётся в традиционный семейный быт и страдания его прекратятся. А значит закончится вдохновение и мотивация. А я считала, что ему нужен поводок и ошейник, который я буду периодически затягивать на его шее. Меня приводило в ярость, когда Маяковский читал стихи другим женщинам, в том числе Яковлевой и Полонской.
Каждый раз, когда он решал жениться, я сходила с ума.

Она замолчала. Её спутник оставался молчалив и неподвижен в желтоватом сумраке. Он так и не промолвил ни слова. Ночь неторопливо переваривала нас, словно в брюхе кита — плыть так далеко, что нет смысла спешить и грести, все произойдет само.
Я смотрела на их безучастные лица и пыталась понять причины того житейсткого шторма, который их в своё время измочалил и выплюнул на берег голыми и босыми, каковыми они пришли ко мне.
Немыслимо, поэт, пролетарский, который должен по всем канонам быть как церковная мышь, содержит всех. Содержит не только Лилю с Осей и их обслугу. Он кормит всех, кто ходит к Брикам в дом, кто нуждается в протекции, кого Лиля продвигает, лоббирует, её любовников, Осиных любовниц, друзей и так далее.
Лиля была абсолютно буржуазной. Маяковского за это большевики терпеть не могли. И после его смерти стирали имя Маяковского из истории литературы. Но после того, как она написала письмо Сталину, Маяковского «стали насаждать как картошку при Екатерине». 
Ей было абсолютно всё равно на чувства Владимира Владимировича. Любящая женщина разве так бы поступила... А меж тем, у Маяковского семьи нормальной не было. А он её хотел. И детей хотел. Дом и всё вот это. Обычное. Мещанское.

Была в его жизни еще и Татьяна Яковлева. Которую Маяковский любил. Была и Вероника Полонская, которой Лиля сломала жизнь уже после смерти Маяковского. На Яковлевой он хотел жениться. Даже написал ей два стихотворения, и Лиля читала их в полуобморочном состоянии. 
Вот одно из них. 

«...Иди сюда,
иди на перекресток
моих больших
и неуклюжих рук.
Не хочешь?
Оставайся и зимуй,
и это
оскорбление
на общий счет нанижем.
Я все равно
тебя
когда-нибудь возьму —
одну
или вдвоем с Парижем».

Ночная гостья вновь встрепенулась в попытке ожить, и заговорила сбивчиво, торопливо, захлебываясь в бреду:

— Что может быть страшнее. Щен оскорбил Кису самым паскуднейшим образом, значит точно решил жениться, значит точно любит, ну а дальше пошла игра двух гроссмейстеров: моя и сестры, Эльзочки. Была разыграна партия. Володе было подсунуто письмо, якобы сообщалось, что Татьяна Яковлева выходит замуж. А он не был искушен во всех этих... да и женщин плохо знал... А у меня целый арсенал... Но ошейник я всё же перетянула... Наложилось... И на выставку никто не пришел из приглашённых большевиков, и Татьяна замуж выходит... и за границу его не выпустили, благодаря стараниям моим, разумеется...
Наложилось...

«...как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт
С тобой мы в расчете и не к чему перечень
взаимных болей бед и обид..»

Ночной кит подплыл на край своей плоской земли. Он почти переварил нас. Провозглашая жизнь, закричал петух и бледные лица призраков стали серыми. 

Я выпила бокал своих эмоций до дна и сейчас сидела, прислушиваясь к отголоскам пустоты. Золотой нитью в темноте светилась единственная мысль — амфору нового дня предстоит наполнить чем-то стоящим. 
Я встала, задула свечу и ушла, не прощаясь, не оборачиваясь, не подводя итог. Сделайте это сами.