Две картины

Работа у меня такая, что часто приходится мотаться по командировкам. Многие из нашего отдела от командировок отказываются по уважительным причинам — семья, дети, дача, — а я соглашаюсь, не подводить же свой коллектив, да и интересно — другие города, другие люди, другие климатические условия. Бывает, за пару часов перелета, из лета окунаешься в зиму или из зимы в лето.

Из каждой поездки стараюсь привезти что-нибудь на память, жена уже бурчать начала:

— Ты всю квартиру захламил своими сувенирами, куда его ставить это «народное творчество»? Одних лаптей уже штук сто привез, куда их девать? 

 

Ну и понеслась душа в рай: «Куда? Куда? Куда? Куд-ку-да».

На самом же деле, из упомянутых ста лаптей, года три назад я привез семь сувенирных лаптей, мал, мала меньше, которые по примеру модных в свое время слоников, размещались в сервантах. Если по причине «куд-ку-да» я решусь проредить свою коллекцию, то жена ужасно обидится, ибо окажется, что я избавился от того, что ей больше всего нравилось. А я не хочу обижать жену, поэтому ничего не выбрасываю, полагаюсь на нее — пусть сама решает, что выбросить, а что оставить.

Довелось мне недавно быть в одном сибирском городе. Город старинный, губернский, славный своей историей, храмами и, когда-то, собольей пушниной. Со своими командировочными заданиями я управился быстро, до обратного вылета оставалось два дня, и я решил «культурно провести время». Отправился на местный «Арбат» и был разочарован — никаких уличных музыкантов, никаких поэтических читок, никаких политических стычек, хотя погода была приятная — бабье лето. Ближе к памятнику основателям города торговали копченой рыбой, банными вениками и шаурмой. Чуть в стороне от памятника, в самом неудобном месте для торговли, приютился местный «Ван Гог», похожий на реального Ван Гога с рыжей бородой, но гораздо старше своего нидерландского коллеги. Перед ним, лежа на ящиках из-под пива, являли прохожим свои лики с десяток то ли икон, то ли портретов неизвестных мне людей, нарисованных темными красками на деревянных досках, и отдельно висели две картины, написанные на холстах. О том, что это был художник, а не просто продавец чердачного хлама, я догадался по его виду: одет в грязный китайский «Адидас», обут в не́когда желтые кроссовки на босу ногу, вокруг шеи шарф с красно-белым принтом «Спартак чемпион».

Портреты, похожие на иконы, мне не поглянулись, все лица на них казались некрасивыми и даже отталкивающими, а вот две совершенно одинаковые картины на холстах — понравились. Холсты были размером примерно пятьдесят на пятьдесят сантиметров, вероятно, они являлись репродукциями какой-то неизвестной мне картины — на переднем плане ручей, с упавшими в воду деревьями, а вдалеке лес. За каждую из них, художник просил по сто долларов, цену назвал шепотом, и мне показалось, что сам он испугался названной суммы больше, чем я. 

На мою просьбу рассказать об этих картинах чуть подробнее, художник поведал, что это не репродукции, а реальный пейзаж, написанные разными людьми — одну, с едва заметной буквой «Ф» в нижнем правом углу, он написал сам, а вторую, с буквой «Н» написала его бывшая жена. Картины писа́лись много лет назад с натуры одновременно, но в них разная энергетика — с буквой «Ф» мужская, как она виделась на момент написания самому автору, а во второй — женская энергетика в том виде, как жена художника ощущала свое мировоззрение. Саму энергетику картин художник охарактеризовал кратко: свою — бунт, протест, кабак, женщины, независимость. Энергетику картины жены — мир, любовь, спокойствие, верность, покорность и терпение.

— А где сейчас ваша жена, и зачем вы продаете эти картины, если они «заряжены» вашими с ней энергиями? — Спросил я

— Мы с женой давно расстались, да и у меня уже нет сил бунтовать, и нет средств баловать себя женщинами и кабаками. Вот и решил продать, всё равно эти холсты на подрамниках давно не востребованы, лежат себе на антресолях.

 

Я долго выбирал, какую именно картину купить. Художник молча наблюдал за мной с таким видом, вроде бы я виноват в его судьбе и в том, что его «Адидас» давно не стиран, а сам он не брит и ему хочется не развлечений, а копченой рыбы, что продается на другой стороне «Арбата».

Мне стало стыдно за свою виноватость перед ним, поэтому я предложил художнику десять долларов и купил обе картины за эти деньги. Он искренне благодарил меня, приглашал заглядывать к нему еще и даже предложил написать мой портрет за умеренную плату. Я с ужасом представил свой портрет, нарисованный, как и его «иконы», в черно-красных тонах, и отказался. Пока продавец заворачивал купленные мной картины в плотную бумагу, я еще раз посмотрел «иконы» и мне подумалось — то, что я принял за лики святых, первоначально задумывались как чьи-то портреты, но по причине невостребованности заказчиками, продавались художником как иконы.

Вернулся в отель, поставил картины в сдвинутые кресла, прилег на кровать и стал разглядывать свои покупки. Глядя на картину с букой «Ф», мне хотелось представить себя осетром, живущим в ручье под самой толстой корягой, что была изображена справа на некотором расстоянии от берега. Но я понимал, что осетры под корягами, а тем более в ручьях, не живут, им нужна чистая проточная вода и просторы глубоководных рек.

Перевел взгляд на сосны, изображенные в левой части картины и показалось, что там вполне уютно жилось бы бурундуку или белке, но ни бурундуком, ни белкой, мне быть не хотелось, я сам себе виделся львом или тигром, крупным самцом, живущим под самым роскошным кедром на картине. А вокруг кедра мой прайд — десятки самок с тигрятами.

Встал с кровати, прикрыл картину «Ф» рубашкой и глядя на картину с букой «Н», понял, что самооценочную гигантоманию с меня как рукой сняло, я ощутил себя небольшим карасиком, живущим среди водорослей у правой коряги и вполне приемлемым для меня оказалась полосатая шкурка бурундучка, таскающего в свое жилище на кедре слева всякие лесные орешки. Глядя на эту картину, ощущал в душе благодать, уют и спокойствие. Прикрыл глаза, полежал и решил, что со мной происходит какая-то непонятная «фигня», такое впечатление, что картины оказывают влияние на мою психику. 

Убрал рубашку с правой картины и пригляделся к пейзажу внимательно. Через несколько минут ощутил явное желание что-нибуть разбить в номере, вызвать халдея, потребовать в номер водки, крабов и проституток. Остатки моего бывшего второго «я» пытались напомнить, что я никогда не изменял жене, что в отелях при заселении моим главным требованием к служащим отеля было исключение навязчивого сервиса по телефону от местных жриц любви, но виртуальный тигр, лежащий под кедром на картине чуть ли не смеялся на мной: «Эх ты, слабак».

— А вот и не слабак! — Заявил я со всей решительностью тигру на картине и нажал кнопку вызова дежурной по этажу. Явившейся даме, похожей на сказочного Илью Муромца приказал:

— Водки, Кэмэл, вина, лангустов и блядей!

— Сколько? — попросила уточнить дама

— Водки две, вина три, Кэмэл — блок, лангустов — тазик и двоих блядей.

Дама открыла дверь и впустила двух девушек, ожидавших ее под дверью и гарсона, катящего ресторанную тележку с лангустами и напитками.

— Ничего себе сервис, подумал я и ощутил женские пальчики, расстегивающие мой брючной ремень.

 

Улетал я в свой город на другой день с ужасной головной болью, без денег, без телефона и без наручных часов, благо билет на обратный рейс мной был куплен заранее. В одной руке я тащил две картины, в другой сумку с трусами, носками и запасной рубашкой.

У подъезда своего дома встретил соседа — матерщинника, буяна, женоненавистника и завсегдатая местного КПЗ, дядю Вову. Раньше я его не любил за то, что он издевался над своей женой, что в полночь своими матами мог поднять на ноги весь подъезд и за прочие безобразные выходки. Но сейчас обрадовался ему как самому лучшему другу. Дядя Вова сидел на лавочке, придерживал голову двумя руками и, увидев меня, приказал:

— Дай на пузырь!

— Денег нет, но щас найдем, — заверил я его и пригласил, — айда ко мне.

 

Моя жена встретила нас с дядей Вовой вопросом:

— Это что еще за цирк с конями?

— Молчать! — Мягко осадил я ее и приказал — Быстро литр водки на стол, не видишь, дядя Вове плохо!

— Да как ты смеешь со мной так ра....

— Щас въебу между рог и поймешь, как я смею! Водку на стол!

— И пива. — Попросил дядя Вова.

Жена быстро собрала на стол всё, что оказалось в холодильнике из наших хотелок и убежала к соседке, тёте Вере, жене дяди Вовы. Мы с дядей Вовой похмелились, я показал ему картины, которые привез с собой, ему очень понравилась картина с буквой «Н», говорит:

— Когда смотрю нее, и аж голова перестает болеть.

Эту картину я подарил ему без вопросов — ну как не подарить товарищу вещь, если она ему понравилась?

Свою картину с буквой «Ф» повесил на кухне, на возражение жены дал ей понюхать кулак и она сняла свои вопросы.

На работе мои дела пошли в гору, по командировкам перестал ездить, просто собрал весь свой отдел и предупредил:

— Если хоть одна блять что-то вякнет в мою сторону — пеняйте на себя. Пеняльщиков на себя в нашем отделе не нашлось. Руководитель отдела взял за правило каждое утро интересоваться моим здоровьем, с обязательным «ручканьем» и пожеланием хорошего дня.

 

А вот у дяди Вовы дела в семье, да и вообще в жизни, пошли под откос — он перестал пить, жену даже в магазин за продуктами не пускает, ходит сам. Если в подъезде затевается какой-то шухер, ну там драка или разборки, дядя Вова выходит к смутьянам и просит:

— Уважаемые, не надо бить друг друга, бейте лучше меня.

Если кто-то к дяде Вове не прислушивается, выхожу я и без всяких просьб бью в рыло первого, кто глянет мне в глаза — тигры не любят, когда им в глаза смотрят. Остальные, как правило, разбегаются. Одним словом, благодаря привезенным мною картинам, наша с дядей Вовой жизнь круто изменилась.

Жалею, что я в той командировке не купил у художника его «портреты», скорее всего в них тоже была какая-то энергетика заложена, но теперь уж чё уж, приходится обходиться тем, что есть.