Пелевинские песни из Парижа

Вслед за рецензией нашего уважаемого Льва Рыжкова, продолжу и я тему нового романа Пелевина «Круть».
В музыкальном аспекте. Зацепился я там за один пассаж.

Небольшая цитата из романа:

… Мы с ней часами слушали французскую попсу. Я любил это времяпровождение именно потому, что не знал языка (а она на нем говорила). Песни на французском не раздражали меня той смесью житейской ушлости и духовной пошлости, которой шибает от англосаксонской продукции, особенно в изводе криминального рэпа … Среди вещиц, которые Ры заводила, многое мне нравилось — русское ухо чувствительно к французским мелодиям. <Особенно меня тронула> «Formidable» некоего Stromae.

Я не понимал слов, но сердцу моему чудилось, что я знаю, о чем эти песни. Понимаю просто по звуку — другого смысла в них быть не могло. <…> Formidable — была строже и (если уместно такое по отношению к музыке) целила выше. Мне представлялось нечто вроде алхимической лаборатории, где суровый маг вглядывается в реторту, в крохотном запечатанном объеме которой снята печать с Тайны Всего.

И вот он видит чудо чудес, поражается его невозможной красоте и стройности — и тут же понимает, что нет способа отразить эту прекрасную Тайну в нашем мире. Просто потому, что явленный мир и есть уже свершившееся приложение Тайны к нашему темному плану.

Это она, Тайна, разлагается и умирает в трущобах бытия с каждой жизнью, с каждым обманутым сердцем, с каждой задыхающейся душой.

Бог есть, но он — это мы все. Он не может сделать для нас ничего больше.

Чудо несовершенно.

Любовь преходяща. Вечность забывчива.

Спасение, конечно, существует — Бог держит слово — но в нас давно нет ничего, что можно было бы спасти, и спасение возможно лишь от нас… Вот это видел я в реторте вместе со снявшим последнюю печать алхимиком, созерцающим божественную Тайну.

 

Когда я объяснил Рыбе свое понимание …, она захохотала (смех ее в такие минуты казался мне инфернальным) и сообщила, о чем французы пели на самом деле. <…> Этот мелодизированный рэп был чем-то вроде длинного пьяного монолога о сложностях французской половой жизни в условиях политкорректности, полиамории и приближающейся старости. Такой устный абриджированный Уэльбек для мигрантов третьей волны из Алжира. Какая там алхимия, какая седьмая печать… Седьмая печаль на киселе.

Я нашел эту песню для вас. Разумеется — она существует в реальности. И даже сопровождается видеоклипом, где можно посмотреть бытовой Париж нашего времени. О чем же эта песня действительно?

Мне понравился перевод этой песни, сделанный Вероникой Баскаковой. Он ритмизирован и хорошо соответствует духу (а не только букве) песни. Единственно что — слово «Офигенно» я бы поменял на другое, более табуированное.

Итак:

Stromae — «Formidable»

Офигенно.
Офигенно.
Офигенная ты была, не меньше,
а я офигевший.

Слышишь, ты, ой, простите, вы,
я не буду лезть выше головы,
вот и я один, да и черт бы с ним,
а еще вчера, да, а теперь один.
На минутку, эй, я ведь не хамил,
я же от души, я глаза залил,
На таких, как я, ты не смотришь даже.
А еще вчера…
Не важно.

Офигенно.
Офигенно.
Офигенная ты была, не меньше,
а я офигевший.

О, гляньте на него, вот так молодец,
он у нас женат и почти отец,
а я скажу: твое кольцо
она тебе швырнет еще в лицо.
Так у тебя, скажи, в запасе кто-то есть?
Так почему она с тобой сейчас не здесь?
Ну хочешь, я ей скажу,
чтоб подождала лет пять.
И ты увидишь все сам.
Сказать?

Офигенно.
Офигенно.
Офигенная ты была, не меньше,
а я офигевший.

Эй, малышка, ой, малыш, прости,
будет просто все на твоем пути:
если мать орет — значит, постарела,
а отец уйдет — ну, такое дело.
Ты краснеешь весь, эй, вернись, пацан!
Что вы встали здесь, стадо обезьян?
У того, кто трезв — в каждом слове ложь.
Ой, как тошно мне посреди святош!

Офигенно.
Офигенно.
Офигенная ты была, не меньше,
а я офигевший.

Офигенно.
Офигенная ты была, не меньше,
а я офигевший.

Смотрим, ругаемся, ехидничаем.