Удалённый отзыв
Никакие это не апартаменты, а просто однушка в восьмиэтажном панельном доме, похожем на вафлю, пролежавшую всю зиму в дачном буфете. Сам дом было бы трудно найти, тем более с местными ничего не соображающими таксистами, если бы не ориентир: напротив — кирпичная синагога-новостройка с огромной золоченой звездой Давида. У подъезда восьмиэтажки надпись «MC Кекс» в половину человеческого роста, сделанная как будто бы зеленкой. Вместо клумбы с цветами там развели папоротник. Он растет так хорошо, как будто бы его тут удобряют и надеются найти цветок в ночь на Ивана Купалу. Я приезжала в Саратов как раз в июле и никакого цветка там, в этом папоротнике, не отыскала. Среди разлапистых листьев только блестел вывернутый пакет от чипсов.
Все подъезды в России пахнут, но здесь особенный случай. В подъезде этого дома не запах мочи и старого мусора, нет, это как будто выделения желез какого-то небывалого хищного зверя; как если бы в одной из квартир — конспиративная артель имени парфюмера-убийцы Жана Батиста Гренуя из повести Зюскинда, которую все когда-то читали (или говорили, что читали), и этот парфюмер трудится над ароматом с неотразимыми феромонами, но в высокой концентрации невыносимыми. Лифты тесные, мне было страшно туда войти, как в вертикальный гроб. Поэтому на восьмой этаж я ходила пешком и, наверное, от этого звериного, стойкого запаха, который вызывал тревогу, от этажа к этажу шла всё быстрее, что противоестественно для моего почти стокилограммового тела.
Входная дверь — та еще стерва. Её можно или открыть сразу, или мучайся полчаса. В первую ночь мне было необъяснимо тревожно, и я привела ночевать свою местную приятельницу Юльку, с которой хозяин квартиры тоже с перерывами дружит. Ворочаю ключом — ничего не получается. Проходит минута, потом две, потом пять. Во время отдыха между подходами привычно смотрю на переводные картинки с женщинами на стене возле двери. У женщин лоснящиеся загорелые бедра и маленькие купальники. Где сейчас достают такие наклейки? Вроде бы жвачку с ними перестали продавать году в девяносто пятом, когда мне было десять, а хозяину квартиры одиннадцать. Так вот, я ковырялась, ковырялась, старалась дышать глубже, но парфюмер Жан Батист, видимо, был тем вечером в ударе, и я только заводилась сильнее, движения становились всё менее точными. Юлька предложила помочь — и у нее сразу получается, мы заходим внутрь. Я с широкой улыбкой злилась: ну что такое! А если бы её со мной не было? Почему дверь не слушается меня, хотя я на эту неделю — хозяйка?!
В квартире всё как в типичной панельной однушке: спальня, кухня, совмещенный санузел. Как будто всё время полумрак, но в ясную погоду из окон бьет свет, от которого не спрятаться, потому что нет занавесок. В кухне на палке, которую вроде правильно называть карнизом, висит желтый флаг с красным крылатым львом. Я смотрела на этого льва, на позолоченных скорпионов на хозяйских тапочках в прихожей и думала о том, что невидимый символ дома — Мантикора, людоед с львиным телом и скорпионьим жалом. В квартире не пахнет, как в подъезде, но образ фантастического чудовища становится более ярким. Я слышала, что если чудовище назвать по имени, то оно будет тебе подчиняться. По дверце холодильника рассыпан пластмассовый алфавит на магнитиках. Видимо, этими буквами играет белобрысый хитроглазый мальчик лет пяти с фотографий в прихожей и спальне. Сначала я подумала, что это хозяин в детстве, но нет. Не он. Многих букв алфавита не хватает, а некоторые дублируются. У меня не получилось написать «Мантикора», только «МАН МАН МАН».
Смеситель в ванной не работает. Точнее, я так думала, пока Юля не показала мне, как и что там поворачивать. Мне в принципе в какой-то момент показалось странным, что я без ее помощи не могу сделать в этой квартире хоть что-то. Я с мазохистским удовольствием представляла, как она открывает мне двери, под локоток ведет из кухни в спальню, как слепую старуху; укладывает на легкий и мягкий с виду, а на деле жесткий голубой диван. Зачем мне это всё? Зачем я так злюсь, тем более, что ничего удивительного в такой ситуации нет. Сколько времени она провела в этой квартире днем и, скорее всего, ночью, я не знаю, но предполагаю, что больше меня, а это нетрудно: я там была впервые и больше никогда не вернусь.
Унитаз в ванной комнате шатается. Я боялась, что упаду, ударюсь виском о раковину, и потом меня найдут в максимально унизительном виде, а я об этом даже не узнаю. А еще хозяин зачем-то постелил там линолеум, имитирующий темное, старое дерево. Когда я вылезала из ванной, у меня на секунду возникал страх наступать на пол, как будто я могла занозить себе ступню. В какой-то момент это безумие начало раздражать, я оставляла тапочки со скорпионами, которые нагло решила носить эту неделю, где-то в коридоре и специально переступала там с ноги на ногу босой, когда после ванны сушила волосы феном.
В жилой комнате одну из стен полностью закрывают книжные полки. Но я ничего не смогла читать, одни книги про мертвых военных и диктаторов... Степан Макаров, Колчак, Рокоссовский, Ататюрк, Буденный, Чапаев, именем которого названа улица, где находится дом с этой квартирой — всех прославленных в веках убийц не перечислишь.
Ночью в районе тихо, но я не спала. Шуршал вентилятор. Тикали часы, как будто бы все громче и громче. Так всегда бывает, когда обостряется восприятие и бесит уже решительно всё. На диване невозможно нормально улечься для отдыха, это какой-то снаряд для непонятного, но, видимо, все-таки контактного вида спорта. Я не могла понять, в чем дело. Я сначала вытащила одеяло и осталась под простыней. Потом я эту простыню отбросила, но так было совсем неуютно. В прихожей висела тонкая голубая летняя рубашка. Я накрылась ей. Рубашка пахла так, как будто хозяин ушел из квартиры только что, а перед этим играл в этой рубашке в футбол. Возможно, на спортивной площадке, которую видно с балкона. Хозяину тридцать лет. Играет он здорово. Бегает быстро и подолгу. Может быть, я спала, может быть, и нет, но от той ночи в моей памяти остались капли пота на сильной мужской спине. В конце-концов, я и рубашку эту отшвырнула куда-то в угол. Задремать снова я смогла только когда легла на пол под книжные полки. Там и правда оказалось удобнее, чем в кровати, пол был прохладным и надежным. И все же перед тем как закрыть глаза на час-полтора я какое-то время думала о том, что все эти книги могут на меня упасть. Синяк от Макарова, подбитый глаз от Колчака, царапина от Ататюрка, ссадина от Чапаева...
Уезжая, я бросила в унитаз десять рублей. Пусть хозяин выловит монету и накопит постепенно на занавески, на ремонт смесителя, на что-то еще. Пусть я вернусь, хотя этого не будет — зря потратилась. Я прекрасно понимаю, что Фюрер дал мне ключи только потому, что хозяин, уезжая в отпуск, завещал: «Преврати мою Синагогу в ночлежку». Так в нашем товариществе археологов-любителей стало принято с тех пор, как Лёня туда переехал. Сейчас он, наверное, играет в футбол на черноморском побережье недалеко от античного могильника, как в том августе десять лет назад, когда я увидела его впервые.
Я никому не рекомендую эту квартиру. Не ночуйте там. Не приводите сюда женщин, мужчин, не тратьте на них командировочные. Впрочем, вы и не будете. Я зарегистрировала её на этом сайте сама, сама выложила фотографии и назначила цену, сама через несколько часов удалю, вот только сделаю несколько принтскринов на память об этом сумасшествии. И я не столько о том, что я тут, на этом сайте, делаю, и как трудно мне попасть сейчас по кнопкам клавиатуры. Я скорее о десяти годах мыслей о том, где же Лёня живет и как, что это за легендарная «синагога» в восьмиэтажной панельке; что стоит у него в книжном шкафу, каково лежать в его постели, как пахнет его одежда. А пять лет назад появился новый вопрос: как выглядит его сын и на кого похож больше: на него самого или на эту Александру... И вот я всё узнала. Это так прекрасно, так бессмысленно, что я, наверное, скоро (лимит сообщения по количеству знаков исчерпан).