Ирония офиса (окончание)
Меньше всего мужчина хотел встретиться именно с ним – со своим патроном. Но тот уже ждал его. Прямо перед рабочим местом. И, о Господи ты мой милостивый, как же он был хорош! Его патрон был одним из тех парней, которые даже кондового скрепа ко греху содомскому склонят. Высокий, изящный, элегантный. С черной ленточкой ухоженных усов над чувственно-припухшей, как у женщин, губой. С черными маслинами дразнящих глаз, роняющих взгляды не абы куда окрест и по сторонам, а в самую человеческую душу. Даже под тканью хлопковой рубашки угадывались не дюжие мускулы. Изящное запястье отягощал Ролекс. – Это был архангел Гавриил, сошедший к смертным к вящей славе своей если и не с неба, то, во всяком случае, со страниц глянцевого журнала. И дорогой парфюм легким, летучим облачком, как сакральная аура небожителя, окружал этого человека, рожденного для успеха, для агональной культуры, для того, чтобы всех и все на своем пути побеждать!
На секунду мужчина застыл, любуясь и в умилении. И вздрогнул, когда божество вдруг с ним заговорило:
- Я давно хотел поговорить с вами, – сказал патрон как бы заочно за что-то извиняющимся, мягким, почти что заискивающим голосом.
Мужчина насторожился.
- О чем поговорить? – сказал он и повел, как бы даже с вызовом, широкими плечами.
- О вашей работе, не о вашей же милой супруге… О чем же еще?.. – ласково ответил патрон и тут же недовольно скривил красивые губы, точно сконфузившись наигранной, но необходимой моменту ласке.
- Да, работа… - сказал мужчина, понурил голову, и умолк.
- Вы не справляетесь…
- Нет, справляюсь!
- Нет, не справляетесь, – и патрон, отстранившись своим стройным и мускулистым телом, изящным жестом руки указал на рабочий стол мужчины. Мужчина страдальчески простонал – его рабочий стол был аллегорией производительной катастрофы. На столешнице вишневого дерева, заслонив монитор ноутбука, одна за другой, точно в запуски росли вавилонские башни необработанных папок с документами. Одна колонна почти достигла потолка и готова была вот-вот обвалится. И вдруг она действительно накренилась, и с шумом, от которого у мужчины захолонуло сердце, поехала вниз. Часть бумаг оказалось под столом, часть на столе, а еще часть на акриловом вращающемся кресле.
Наступила пауза.
- Я уволен? - наконец спросил мужчина.
- Вовсе нет! Просто вам нужен ассистент…
- Кто?
- Помощник. И лишь на некоторое время, чтобы разобраться с поставками из Белоруссии…
- Нет!
- Всего на два-три дня, а потом, конечно…
- Я сказал – нет! – и кулаки мужчины непроизвольно сжались, выделив на фоне побледневшей кожи две вздутые голубые жилки.
- Ну тогда… - и патрон вдруг замолчал.
Снова пуза. На этот раз продолжительная, достаточно долгая для того, чтобы мужчина отчетливо, раз и навсегда, мертво и глухо уяснил для себя, что будет «тогда», если патрон еще раз услышит ненавистное ему слово «нет!» Больше нет – слову «нет» говорили его решительные и непроницаемые глаза.
С лица мужчины словно глянец сошел. Он осунулся и как-то внезапно, в одну долю секунды на много лет постарел.
- И кто? – вымолвил он костным, точно заправленным свинцом языком. – Кондратьев? Или это, бл…, простите, Васильева?
- Совсем новый человек! И специально для вашего неразрешимого дела. Эдик! – и патрон, крикнув, повернулся к длинному, казалось бесконечному коридору по обоим сторонам которого тянулись двери и латунные таблички на них: двери - таблички, двери – таблички, двери – таблички – тянулись, господи ты боже мой, бесконечными железнодорожными составами из зияющей черной дыры туннеля. А еще там был – Эдик, который, издавая странный механический гуд, шел, вернее ехал к обоим мужчинам, потому что ног у него не было, зато были гусеницы.
Челюсть мужчины съехала вниз при виде робота из своих ночных кошмаров.
- Ваш новый ассистент – Эдик, – похлопал по плечу патрон мужчину, – думаю, вы поладите. У Эдика – бесподобное чувство юмора. Мы все уже смогли убедиться в этом.
И вскоре мужчина и его новый помощник остались наедине.
Впереди лежал долгий, изматывающий день работы в офисе. Но, как выяснилось, работать мужчине и вовсе не пришлось. Все делал Эдик. Эдик брал со стола папку, совал ее с механическим, как у ксерокса, треском в жерло раскрывавшегося рта. Что-то происходило – чудо, аналогичное чуду метаморфозы. Вся информация считывалась и обрабатывалась в долю секунды, а потом Эдик металлическим пальцем руки присоединялся к гнезду компьютера – и вот по интерфейсу уже бежали столбики и таблицы чистой, обработанной информации. За несколько минут он делал столько, сколько мужчина не смог бы и за полдня.
К обеду дело о поставках сельскохозяйственного оборудования из Белоруссии было почти закрыто, и вдруг мужчина как-то по-поросячьму и, следовательно, не очень солидно взвизгнул:
- Ошибка! – и прильнул к монитору.
- Где?
- Вот-вот… Сейчас! – и натянув на нос очки, которыми, несмотря на неважное зрение, пользовался лишь в исключительных случаях, – начал близоруко водить пальцем по монитору: – Вот ошибка, вот она родненькая…
- Она будет мне сосать…
Мужчина вытянул шею и сторожко, как лошадь, повел ухом.
- Она будет мне сосать, – вновь раздалось за его спиной и почему-то голосом Петросяна. – Она ведь это любит, сам знаешь. Когда тебя уволят, а тебя обязательно уволят за профнепригодность, ей понабиться новый муж, бравый металлический парень, которому даже не нужны профсоюзы, – я и мое супердидло-зуммер с чудесной подцветкой… Твоей жене, соответственно.
Мужчина повернулся… Ассистент вращался на гусеницах и шустро перебирал своими кибернетическими пальцами документы. Его лицо – если это вообще можно назвать лицом, было совершенно индифферентным; нескоро, надо полагать, настанет час, когда роботы смогут выражать на нем хоть какие-то эмоции.
- Что ты сказал? – сказал мужчина сдавленным голосом и не гнущимися пальцами расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, несмотря на работающий кондиционер, ему было тяжело дышать.
Робот не ответил, продолжая перебирать бумаги, словно никакого вопроса и не прозвучало.
- Что ты сказал? – повторил мужчину и поднялся с места.
Работ покачивался из стороны в сторону, как глупая неваляшка.
- Я ничего не говорил.
- Нет, сказал.
- Что я сказал?
- Сам знаешь, что.
- Нет, не знаю.
Несколько сотрудников заинтересованно повернули головы, другие, впрочем, продолжали машинально месить пластмассу своих клавиатур.
- Ты сказал что-то о моей жене. О том, что меня уволят. О том, что станешь ее мужем, и что она будет сосать у тебя, а не у меня…
Крыса Васильева, которая сидела за соседним столиком вдруг приподняв мордочку кверху – так поступают шакалы прежде чем залиться на выползшею из-за тучи луну – стремительно и истерично расхохоталась. Аффект длился мгновенье – и тут же лицо Васильевой вновь безучастно погрузилось в интерфейс, а руки с еще большим бешенством, словно хотели ее уничтожить в пронумерованное тесто клавиш клавиатуры.
- Говорил или не говорил? – заорал мужчина, и не в шутку, а всерьёз схватил Эдика за шею. – А ну, сукин кот, отвечай!
- Не мог и помыслить о минете и вашей жене в сочленении…
- Почему же не мог? Разве она не красавица?
- Красавица-то она красавица. Причина в другом: у меня просто нет члена, да и либидо, говоря откровенно, тоже нет. Сами-ка полюбуйтесь.
Мужчина взглянул роботу между ног. Действительно ничего чтобы напоминало детородный отросток на внутренней поверхности его хромированных бедер не было.
Уже не только Васильева, а весь офис гоготал. Мужчины и женщины, видя конфликт, окружили обоих его участников со всех сторон.
Ступая как пава, явился и бесподобный патрон.
- У него нет члена, - хохотал он со всеми остальными, - у меня есть, у тебя есть, а у него нету!
- Нету! Нету! - радостно кричали мужчины и женщины.
Мужчина растеряно переводил взгляд с одной глумящейся физиономии на другую.
- В худшем случае, - орал, заливаясь по-скотски, патрон, - твоя жена будет сосать мне, а не ему. Ведь у меня-то член есть, а у Эдика и вовсе нету!
- Он его спрятал!
Новая свирепая волна хохота. А Васильева и вовсе вдруг зааплодировала. Сбросив с ног туфли-стилеты, она забралась на стол и, громко и противно смеясь, хлопала в свои маленькие, покрытые испариной ладошки.
- Педик-то я, конечно, педик, - отстукивал с воодушевлением костяшками пальцев о поверхность стола патрон, - но ведь и у педиков есть члены - это у роботов членов нету. А у меня есть! Так что смекай, парень… ха-ха!
Мужчина вдруг вскрикнул, словно у него случился припадок или он действительно что-то смекнул, и, ухнув, заехал свистящим кулаком в физиономию беснующегося патрона. Из разбитой губы на ламинированный пол брызнули две-три рубиновых капельки. И все смолкли. Такого в офисе еще не было: бить бога!
Патрон с достоинством и молча вытащил носовой платок и вытер расшибленную губу.
Все молчали. Васильева облизывала острым кончиком языка пересохший рот.
- Мне кажется, - сказал патрон, улыбнувшись, вы сами знаете, что я имею вам сейчас сообщить.
Мужчина лишь сверлил его налитыми кровью буркалами.
- Вы уволены.
- Но…
- Вон!
- Но…
- Пшёл вон!
- Давно пора, - вдруг проскандировала Васильева и снова зааплодировала.
Мужчина обвел растеряно офис как бы ища опору и спасение, но не обнаружил ничего, что могло бы послужить соломинкой для утопающего. И обратил тогда внимание на выход. Над дверью висела табличка: ВЫХОДА НЕТ.
Он всегда знал о ее существовании. И что-то нехорошее всплывало в его мозгу, когда изо дня в день он входил и выходил из офиса, а она мерцала над ним слабым флуоресцентным светом. Что бы могла значить столь пугающее его воображение фраза – «ВЫХОДА НЕТ»? Ведь выход все-таки был! Тут, очевидно, скрывалась какая-то загадка, гнозис для посвящённых на раскрытых страницах новой Библии – Библии офиса. Он не хотел думать об этом, но все же думал беспокойными ночами. Но посвящённым он не был – и мистика, оставаясь мистикой, всякий раз обходила его стороной, непроницаемая и неразгаданная.
Теперь-то он понял – что она означает.
ВЫХОДА НЕТ – полыхала сейчас над дверью, как неоновая вывеска в ночи над входом в паб или в бутик. Горела – со страшным багряным отблеском.
Он захихикал. Потом что-то неразборчиво пробормотал. И вдруг, повернувшись к двери спиной, метнулся со всех ног в противоположную сторону, туда, где располагалось окно, как часто бывает в солидных офисах во всю ширину и высоту стены. Раздался грохот проломленного стекла, и он, вместе с его обломками, полетел вниз.
Несмотря на четырнадцатый этаж – офис располагался в последних этажах современного билдинга – он не сделал в воздухе ни одного кульбита и вошел в асфальт проезжей трассы так, как и прыгал – ласточкой и вниз головой.
Женщина в Фиате от неожиданности – не каждый раз под колеса автомобиля падают самоубийцы – резко нажала на тормоз… К несчастью, она забыла надеть ремни безопасности – и слишком поздно вспомнила о своей, впрочем, из раза в раз повторяющейся оплошности. Автомобиль встал, передернувшись всем своим металлическим кузовом, точно был живым и получил поддых носком каблука, и женщина, разбив лобовое стекло головой, по инерции полетела вперед.
Ее выбросила на двенадцать метров, и, когда она пролетала над трупом самоубийцы из нее самой, стремительно, как пуля, выстрелило остроконечной какашкой.
Хруст собственных шейных позвонков она к счастью для себя не расслышала; необычно вывернутая шея, распластанные, словно для объятий, руки, скрюченные, подобранные под себя ноги, и серый глаз, который смотрел в небо, по которому нехотя тянулись седые, в гнилых подпалинах солнца облака, но которых он уже не мог видеть.
Инцидент на проезжей части – вызвал цепную реакцию: столкнулось четыре и даже более автомобиля. Впрочем, всем этим участником ДТП повезло несказанно больше – в отличии от водительницы серо-голубого Фиата, все они правила дорожного движения соблюдали, и не забыли пристегнуть ремни безопасности. Но шумно, страшно – было. Покореженные кузова и бампера, оторванное колесо пикапа, катившееся теперь вниз с пологой трассы, обоссавшаяся, в буквальном смысле, продавщица цветочного магазина напротив, мужчина, выбравшийся из того самого пикапа-Тойоты и прилаживавший носовой платок к клюкве, хлынувшего почти черным носа…
Подростки, застывшие на тротуаре с оплавленными дырами открытых от изумления ртов долго не унывали. Молодым – и горя мало, и вскоре послышались неприличные инциденту шуточки, мелькнули на было побледневших лицах всполохи проснувшихся со стрекотом фотоаппаратов.
Кто-то подошел к женщине, проверить: жива-ли… Крикнул: «Вызываете скорую!» А потом вырвал себе на блестящие монки желчью, потому как наглядно убедился, что никакой скорой помощи женщине, конечно же, уже не понадобится.
Что касается невольного виновника случившегося – мужчины-самоубийцы – вопросов и вовсе не возникало. У него, можно сказать, отсутствовала голова: ее не то чтобы оторвало, а именно сплющило – сплющило до почти что ее полного исчезновения.
Сотрудники офиса с кислыми лицами смотрели вниз. Патрон молча и с досадой жевал окровавленными губами воздух. Потом дважды хлопнул в ладоши и крикнул:
- В офисе унынью места нет!
В этой трагичной истории есть ирония… Этот парень действительно вошел головой в асфальт, как страус, когда ему неймется или какая-нибудь гиена пытается схватить его за гузки, прячет голову в песок. И эта женщина действительно вылетела из лобового стекла и прежде чем безвозвратно сломать себе шею, выстрелила в воздухе из себя остроконечной какашкой (расставленные по периметру видеокамеры выхватили этот момент в высокой четкости HD). И патрон – то, что сказал патрон в офисе: тоже правда (слово в слово). И реакция коллег была именно такой: десятки морд – женских и мужских – и одна и та же однотипная, словно спущенная с конвейера реакция… В этой несчастной истории правда почти все… За одним исключением: никого робота, конечно же, в ней не было. Да и откуда он мог взяться в офисе? И это, как бы неуместно это и не звучало, и есть ирония. Легендарная ирония. Злая ирония. – ИРОНИЯ ОФИСА.