Бесы (окончание)
Через пару минут я всё ещё трясущими руками собрал дрова и, как и попросила старуха, сложил их у печки. Отряхнувшись, присел за стол и принялся нервно кусать палец в попытках извлечь застрявшую под ногтём занозу. Однорукий дровосек, заметив, что я за ним наблюдаю в окно, подмигнул и улыбнулся. Я тут же отвернулся.
Баб Нюра вошла на кухню из коридора. Она несла поднос с дымящимися бокалами чая и порезанным тульским пряником. Я даже не успел толком сообразить, как это она так незаметно проскользнула мимо, но теперь моё внимание было всецело привлечено к хозяйке.
Халат баб Нюры пестрел синим горошком, как и бокалы. Эти яркие точки, словно солнечные зайчики, заполонили почти всю комнату — у меня аж в глазах зарябило. Ещё она успела прилизать свои торчащие пряди волос, и теперь была похожа на довольно-таки милую седую бабулю с прикрытым глазом. Бляха воска на веке исчезла.
Она села напротив меня, выложила чай с пряником, а поднос убрала куда-то к стенке за штору.
— Ну, рассказывай, сынок, — старушка подвинула один бокал мне, — с чем пожаловал?
Всё это время она смотрела в верхний угол комнаты за моей спиной. Это мешало сосредоточиться, и я не нашёлся, что ей ответить. Кроме всего прочего, мною овладела робость, будто я маленьким мальчиком вышел на сцену, чтобы выступить перед многочисленной аудиторией. И хоть понимал прекрасно, что не нахожусь сейчас на сцене да и не мальчик давно уже, но мандраж от ощущения прикованного ко мне чрезмерного внимания запускал свои мерзкие холодные щупальца ко мне в голову, заставляя дрожать всё внутри.
— Или мне угадать? — Баб Нюра довольно улыбнулась и отхлебнула горячего чая, не спуская глаза с угла под потолком.
— А можете? — едва выдавил я, обдумывая, стоит ли обжигаться или подождать когда чай остынет, и не будет ли это принято за слабость.
— Дело-то нехитрое. Но мне нужно услышать от тебя, чтобы понять, когда бес говорит, а когда ты сам.
— Бес? — Я ухватился за края табурета, на котором сидел, сильно сжал пальцы, до боли. Мне нужно было отвлечься на что-то, хоть на что-нибудь.
И тут мой рассеянный взгляд упал на бокал и отражающиеся на поверхности кипятка неясные очертания. Мысль-воспоминание пришла мгновенно и тут же материализовалась в слова:
— Сначала их было четыре...
Баб Нюра молчала, помешивая чай ложкой, и мне стало чуть легче. Я продолжил:
— Каждое утро я вставал первым и наливал четыре чашки, такие небольшие, с широким донцем и нарядными цветочками с боку, «стариковские» — как их называла Катюша: два кофе и два чая. Потом Кати не стало... Несчастный случай...
Я опустил голову, изо всех сил стараясь не задерживаться на этом отрезке самого тяжелого для меня воспоминания, из которого почти невозможно было выкарабкаться, если поддаться его засасывающей инерции.
— Чашек стало три. А через год с небольшим — развод. Маришка, моя старшая, она осталась со мной и продолжала подписывать мне самодельные открытки на каждый праздник. Она знала, что я очень любил их получать. Так три превратились в две... А потом Маришка закончила школу и уехала учиться в институт в другой город. И вот так я прошёл все стадии чашек...
Я печально ухмыльнулся родившемуся образу большей части своей взрослой жизни и подытожил:
— Теперь она одна.
Наконец-то я отхлебнул чая. Тот оказался крепким и ожидаемо горячим.
— Кошки-то поди ваши, когда котят теряют, не особо и печалятся... Денёк-другой потоскуют и снова по котам. А у меня что-то не получается... Ну, что? — поинтересовался я, процеживая воздух сквозь зубы, чтобы остудить обожжённый язык. — Есть у меня бес?
— А куда ж без него, родимый! — казалось, баба Нюра была даже рада. — А у тебя их три как минимум! Не отпустил боль — вот они тебя и гложут, душу твою чернят.
— Да как её отпустить? — Я был слегка ошарашен. — Это же не в кораблик бумажный сложить и по ручью пустить.
— И это тоже слова беса. — Старуха едва заметно скорчилась, что было заметно по натянутым губам и жмущейся к глазу толпе морщинок. — В тебе нет силы, вот слабости верх и взяли.
— Нет силы? — Слышать такое, конечно, было обидно, и меня даже немного начало потряхивать внутри, будто прозвучал только что неутешительный диагноз от онколога.
— Да ты не куксись! — Бабка Нюра в момент считала моё настроение. — У меня тоже нет! Да и не нужна она мне! Главное слабостям не давать верховодить, бесам этим помыкать собой не давать. — Она отвернулась к окну, и лицо её преобразилось, будто умылась вдруг живой водой. — Я ж не всегда в деревне жила. А по молодости много путешествовала. И вот занесло как-то меня в Мексику. К тому времени я уже выучила испанский. Исколесила Мексику эту на мотоцикле от берега до берега. И решила ехать дальше. И вот однажды в Коста-Рике или, может, в Панаме, заночевав у реки, я познакомилась с рыбаком... — С каждым словом морщин на щеках старухи становилось заметно меньше. — Он рассказал о необитаемом островке в паре часов на лодке от побережья, и что завтра он везёт туда компанию молодых людей, таких же безбашенных, как и я. Он хотел подзаработать, а я искала приключений.
Нас было пятеро: кроме меня ещё двое девушек из Франции и двое парней-немцев. Рыбак должен был забрать нас обратно через неделю. А неприятности начались, как только он исчез за выступом острова. Вода у нас была в огромной такой пластиковой канистре. И эта самая канистра выскользнула из рук Уве и упала прямо на острые камни. Сохранить успели литра три. Было ещё немного алкоголя, но надеяться оставалось только на то, что найдём пресную воду. Не нашли. Мы даже мачете не взяли! А остров был весь заросший джунглями. И не говори: тоже мне подготовились!
На острове был заброшенный дом, мы это знали, там и собирались разместиться. А вот о чём нас никто не предупредил: так это о том, что остров кишит ядовитыми змеями.
Ребята раздобыли длинные бамбуковые палки и пытались сбить ими кокосовые орехи. Но ничего не получалось. Они всё шутили, что в год от падающих кокосов умирают по сто пятьдесят человек. Уве умер от укуса змеи. Тогда я и начала молиться.
Я попросила у бога оставить меня в живых и пообещала, что вернусь домой и буду помогать людям.
Лодка приплыла на день раньше, потому что накануне рыбак начал сильно беспокоиться о нас. Он забрал меня и четыре трупа. Да, все они умерли там. Вот так и закончилось моё путешествие.
Баба Нюра замолчала. На мгновенье мне показалось, что напротив за столом сидит молодая девушка с огромными голубыми глазами. способными вместить целый мир. Но то была иллюзия.
— Силу можно получить, — сказала она, — но цена велика. Вопрос в том: готов ли ты её заплатить? Я вот до сих пор не знаю, кто услышал мою молитву на том острове...
— Силу можно получить? — Внутри меня заиграли искорки азарта.
Ведьма, к которой я пришёл по своей воле за ответом на вопросы, мучавшие меня, тяжело вздохнула. Так вздыхает мама, уставшая от попыток объяснить малолетнему сыну, почему выпрашивать у крёстной велосипед под предлогом, что у мамы нет на него денег, нескромно и неправильно.
— Послушай меня, сынок, — голос баб Нюры посерел, и морщинки вернулись. — Ты ведь меня совсем не слушаешь. Вижу: ещё не совсем сгнил, и бесы твои такие же слабые, как и ты. Сейчас с ними справиться — раз плюнуть. Главное захотеть. А если силы получишь, то и они сильными станут. Вот тогда пиши пропало. Подумай, что для тебя важно: остаться человеком или стать богатым и влиятельным, но при том сгнившим от той платы, что с тебя потребуется. Ведь это не только твоя душа, но и определенный ритуал...
— Ритуал? — Я, казалось, был заворожён её словами, снова ощущая себя ребенком, которому дают ключ от сундука с сокровищами, но предупреждают об опасности. Ни о чём таком не хотелось и слышать. Приз манил.
— Видишь? — Старуха прищурилась и смотрела куда-то сквозь меня.
— Что? — Сердце ёкнуло.
— Причину... — Ведьма крутила головой так и сяк, будто рассматривала сквозь цветное стёклышко солнечные блики. — Бес сверху, а ты под ним. У него глаза твоего отца. Так он тебя обманывает. У него руки упокоенной Катерины. Так он мучает тебя. У него голос твоей бывшей жены. Так он проникает в голову.
То, что вещала баб Нюра, звучало как бред, но почему-то до того правдоподобный, что это заставляло дрожать. Дрожь не была подобна той, что охватывает при холоде, она походила на ту, что завладевает и терзает мукой в самой душе.
— Да откуда он взялся? — негодовал я. — Этот бес — кто он вообще?
— Это непростой вопрос. — Старуха устало улыбнулась и отхлебнула чай. — И ответ не будет простым. Ты живешь в мире, в котором, чтобы измерить длину, достают рулетку...
Так и подмывало перебить и съехидничать: а чем же это меряют длину в её мире? Но я стерпел, потому что было страшновато и неуютно.
— Ты можешь назвать это пороком, — продолжала баб Нюра, поправив ворот халата, — но есть люди, которые видят бесов как некие сущности. Должны были бы видеть по-разному, но кто-то давно узаконил формы, и они прижились. Посмотри во двор... Опиши мне, что ты замечаешь?
Я посмотрел. Однорукий сидел на пеньке и пил из ковша воду. По всему двору были разбросаны ровно нарубленные дрова. Сараи серыми досками ярко светились на солнце, а в открытых дверцах зияла тьма. Описал, как смог.
— А теперь, — сказала старуха, накрыв своей ладонью мою, — посмотри, как вижу я.
Кажется, я перестал дышать. Стекло дрогнуло, покрылось инеем и тут же оттаяло, пролившись неровными ручьями.
Но на дворе ничего не изменилось. Всё тот же потный дровосек. Всё та же воронка тьмы. Глаза защипало. Сердце сжалось до невероятно крохотного размера. На периферии зрения предметы казались более яркими и мелкими. Нет... что-то явно изменилось...
— Скажи, — услышал я голос баб Нюры, но сама она из виду куда-то подевалась, — сколько поленьев разбросано по двору?
Я не успел удивиться вопросу. Я просто знал ответ наверняка:
— Двести одиннадцать. Ещё семьсот три сложены в сарае.
В горле застрял ком. Меня прошиб холодный, величиной с горох, пот. Ведьма освободила мою руку.
— Но как это возможно? — единственное, что смог выдавить из себя я, ошарашенный и сникший.
— Мир вокруг... — Видно было, что баб Нюра старается подбирать слова, но её это давалось нелегко. — Он, сынок, другой... совсем не тот, чем кажется, каким ты его видишь. Иногда и с ума сойти нужно, чтобы увидеть. Или потерять что-то человеческое... Что-то, к чему ты привык. Чаще всего даже не «что-то», а всё.
— Всё? — Я чувствовал себя настолько уставшим, будто на плечи мне взвалили непосильную ношу да ещё сверху пару кило накинули. Хотелось ужасно спать. Просто лечь и забыться в глубоком и долгом сне.
— Тебе нужно отдохнуть. — Она всё видела и понимала. — Иди погрейся на завалинке, пока солнце-то не зашло. Где тепло, тут и добро. — И погладила меня с материнской лаской по голове.
Было тяжело. Я еле поднялся со стула. И тут же упал на четвереньки. Дверь открылась, впустив рыжего кота, который фыркнул на меня и юркнул в спальню.
В тот момент мне было совершенно наплевать на то, что выглядел я со стороны как минимум странно: полз на карачках по сеням, цепляясь штаниной за шляпки гвоздей, торчащих из половиц, покачивался и задевал стопки старых книг, пахнущих едкой пылью. Глаза слезились, и мне всё время хотелось почесать нос.
Я выполз из дома и в палисаднике сразу свернул направо, еле забрался на горячую завалинку и тут-то наконец-то с облегчением вздохнул. Усталость понемногу вытекала из меня. Поудобнее устроившись, я огляделся.
Рядом сидела Зинаида Фёдоровна. Белокурая, с тёмным пятном на щеке. Её приятные глазу изгибы в сорок пять градусов пробуждали во мне юношеский трепет. Она была здесь и сейчас. Как и я. Зинаида Фёдоровна прихрамывала на переднюю лапу. Приблизившись, она уткнулась мне в плечо и промурлыкала строки, которые резали моё сжавшееся сердце, заставляя его раскрыться словно бутон тюльпана на заре. Она знала наизусть каждое слово каждой маринкиной открытки и этим пугала и притягивала меня ещё сильней. Она наполнила три опустевшие чашки и научила думать о них без боли.
И я в свою очередь почуял мгновения её жизни. Я видел цифры. Они были везде вокруг: в волнах тепла, в трещинах стен, звуках вокруг. Зина потеряла мужа и обоих котят, когда фура снесла их «Весту» на встречке. А через два дня, когда очнулась, вся переломанная, в больнице, на неё обрушились стены и придавили неразгибаемой болью.
Я видел её, входящую в дом бабы Нюры. Как и себя. Отношения этих событий ко всем возможным другим были стройны и точны. Наши бесы тянули нас ко дну. И тут я понял одну вещь. Есть лишь ничто. Только оно важно. А что до моих бесов... Я их больше не видел. Только цифры — простые и такие нужные, они были сладковатыми на вкус и смешными, когда мы с Зинаидой обменивались ими. Наши хвосты прикасались, а наши жизни прижимались друг к другу, обретая новые смыслы и направления.