Бесы (начало)

С бесами я столкнулся в середине марта. Помню, ранняя тогда случилась весна. Последние снега ручьями под палящими лучами солнца стекали в ложбины на опушках леса — шумели, радовали детвору. Помню, потому что именно в тот день, когда я подвёз случайно встреченную на рынке одноклассницу в её родное село в паре километров от города, именно в тот день навалилось на меня осознание того, что мне уже за сорок. Как-то раньше я об этом не задумывался. То ли вид раскабаневшей Светки Козачковой, которую я не видел с выпускного, и едва признал в заплывшем морщинистом лице черты когда-то миловидной Козы, то ли недавнее обращение двадцатилетнего незнакомца «Слышь, дедуля...», от которого меня знатно так передёрнуло. Не знаю... Наверно, Светка что-то такое заметила или, может быть, я ляпнул ей что-то, но после благодарности и перед тем, как высадится, она как бы невзначай предложила:

— Что-то на тебе лица нету. Тебе бы к нашей баб Нюре сходить. Если кто и сможет помочь, то только она.

Я перехватил её сочувствующий взгляд и поспешил отвлечься на телефон.

— Если, конечно, время есть. — Светка подхватила сумку с пакетом и вылезла из машины.

В бордовом пальто ей явно было душно, и от тени измученности ноток на лице, складывающихся в одну игру со снисходительностью, мне стало не по себе.

Глубоко вздохнув, я сжал руль так, что боль в суставе распухшего мизинца напомнила о диагностированном артрите, и ответил:

— Ладно.

Мне нужна была встряска. Посещение деревенской ведьмы посреди унылой повседневности вполне можно было принять за встряску. Так я подумал, когда согласился. Тем более мне предложили, я же не сам её искал, зачем отказываться?

Пыхтя и шмыгая носом, Козачкова залезла снова в машину и деловито показала направление. И тут понеслось...

1. Муж её, крановщик, обращался к баб Нюре, когда решил их с Ксюхой бросить. Образумила.

2. Соседа вылечила от алкоголизма, а племяша его из Москвы от слабоумия.

3. Приезжал к ней сам глава области! Инкогнито, конечно. Но каждая дворовая собака о том знала. О чем беседовал доподлинно неизвестно, но сразу после встречи товарища вызвали на повышение в столицу.

И это только по самым железобетонным фактам. А уж слухов и россказней про баб Нюру сколько... И детей пропавших на неё вешали и в сношениях с самим Сатаной подозревали! А батюшка местный строго-настрого запретил всем прихожанам и близко к её дому подходить. А собак, помочившихся на её забор, грибники находили задушенными в посадках вдоль дороги.

— Только с пустыми руками к ней не ходи, — наказала Светка, попросив остановить за пару домов до ведьминого, и попрощалась.

С виду дом баб Нюры был самым обычным: с покосившейся шиферной крышей, поросшей жёлтым мхом, низкой завалинкой, облеплённой кошками, и ни капли не походил на пристанище старой маньячки, после совокупления с хозяином ада сжимающей костлявыми пальцами толстенные шеи скулящих собак.

Порыскав в пакете из Магнита, я достал тульский пряник, решив, что угощение сойдёт за презент.

Волнение внезапно накатило на подходе к двери. Странный мандраж, подобный тому, что я испытывал, наблюдая, как медленно гаснет отец, съедаемый раком.

На пороге ко мне подошёл рыжий кот и принялся тереться об ноги. Кошачьих было много, с десяток, если не больше. Все они спокойно сидели и грелись на солнышке, не обращая на меня никакого внимания. И только рыжий настойчиво толкался лбом и принюхивался.

Дверь поддалась не без усилия. Кто бы спросил меня в тот миг: «Какого лешего я тут делаю и какой такой чудесной помощи ожидаю от бабки?» Излечения от болезни? А может, я заслужил её? Наставить на путь истинный? А что если нет у меня никакого призвания? Миллионы людей вокруг рождаются, живут и умирают, довольствуясь лишь теми целями, что заложила в них природа и общество, — получить образование, создать семью, вырастить детей... И... Это всё? Может быть с этим вопросом я хотел обратиться к пособнице тёмных сил?

Пряник чуть не выпал из рук, когда дверь из сеней в комнаты приоткрылась, и в образовавшуюся щель юркнул рыжий кот. Туда же, шурша глянцевыми мятыми боками, поползли конфетные обёртки из-под стола в прихожей и мелкий мусор. Но дверь закрылась, и бумажки замерли на полпути.

Помещение было хорошо освещено, — широкое окно, состоящее из более мелких квадратных окошек, многие из которых были треснуты и залеплены скотчем, пропускало много дневного света. Я видел каждую деталь, каждый штрих той старины, что ютилась в углах, свисала лохмотьями со стола и громоздилась в шкафу с открытой дверцей. Вдыхал вместе с пылью, искрящейся в солнечный лучах, едкий запах времени: кислой кожи от ремней, скрученных на полке, кошачьей мочи, гниющих досок и бог знает чего ещё, и удивлялся тому, как много запахов я смог различить.

Вдоль одной из стен были сложены ровными стопками старые книги. Ленин, Сталин, съезды КПСС... «Овод», «Тихий Дон»... Никакой Каббалы или хотя бы Блаватской.

Ещё одна дверь. Сплошь заклеена жёлтыми газетами. По-видимому, она вела во двор. Кто-то из кошаков точил об неё когти с той стороны, молча требуя впустить.

Чёрная дверь слева, куда минуту назад юркнул рыжий, была холодной и мокрой. Когда я прикоснулся к ручке, из комнаты раздался резкий звук. Включился телевизор. Такое шипение и треск были характерны для нерабочего лампового телевизора, и эту кавалькаду помех я ещё помнил. Но когда потянул ручку на себя, звук резко оборвался.

Моё тревожное состояние усиливалось. Оголодавшие кошки скребли уже у меня внутри. Потянуло сквозняком. Бумажки зашелестели, приближаясь к моим ногам.

Прежде чем шагнуть внутрь, я осмотрел бабкину комнату. Это была крошечная кухня. Справа стол у окна и два деревянных стула. Слева белёная печка. Остальное пространство слева было закрыто шторкой в пол. Выглаженные волны, в которых узнавались искажённые рисунки кошек разных пород, равномерно подрагивали в такт бесшумного ритма. Я хоть и не слышал его, но всё же чувствовал нутром, словно то были мелкие толчки землетрясения.

Дверной проём в следующую комнату был тоже завешен шторкой, но грязной и мятой. Я даже различал на ней пыльные отпечатки обуви.

— Кто там? — голос прозвучал сипло и низко. Он пробирал до дрожи. — Заходи уже!

Баб Нюра была там, за грязной шторкой: именно оттуда раздался вопрос и предложение войти.

Я вошёл. Пришлось подняться, так как пол тут был выше, чем в сенях. И эта ступенька далась мне не просто. Вроде бы каких-то десять сантиметров, но у меня чаще забилось сердце и закололо в боку, появилась отдышка. Даже прошагав в прошлом году три с половиной часа в горах Кавказа я не чувствовал такой усталости.

Дверь за мной тихонько затворилась, прижавшись к спине, а ритмичные постукивания прекратились, захлебнувшись в раскатистых ударах сердца.

— Ну! — Штора со следами башмаков колыхнулась. — Чего застыл? Включи-ка мне телевизор! Двенадцатый канал!

Я зачем-то глянул в окно. По двору были разбросаны колотые дрова. Серые сараи: вместо окон и дверей — чёрные прямоугольники. Они то расширялись, то сужались, и я резко мотнул головой, чтобы сбросить стягивающую меня пелену. Но получил только ко всему прочему головную боль.

Это всё они — бесы. Но тогда я этого не знал. Просьба включить телевизор не показалась мне угрожающей. Я в три шага пересёк первую комнату, отодвинул шторку и очутился в полутёмном помещении с явственным запахом старого человека и всепроникающими, исходящими от каждого предмета посылами о том, что ничто из окружившего меня в спальне бабы Нюры не принадлежало моему обычному, человеческому миру, хоть и выглядело как обычное и человеческое.

И в первую очередь это касалось самой старухи. Она лежала на диване в одной сорочке. Ногой я зацепил ведро со смердящими отходами, а бабка тут же натянула до глаз простыню.

— Кто такой? — баб Нюра прошептала эти слова прикрытым простынёй ртом. Один глаз, широко раскрытый, блестел, зрачок нервно двигался из стороны в сторону, а другой был закрыт из-за слепленного воском века. Волосы её были совершенно белые и до того редкие, что в лучах, пробившихся в уродливые щели прикрытого рваной тряпкой окна, верхушка головы баб Нюры казалась похожей на одуванчик, готовый при слабейшем дуновении ветерка сбросить свои невесомые семена.

Я даже немного успокоился. Но ненадолго. Жалость к этой старухе попыталась убаюкать остатки моей бдительности, но иррациональные детали интерьера набрасывались, раскачивали качели сомнения и страха перед необъяснимым.

Из всего неживого в комнате странный, пугающего вида телевизор обращал на себя внимание в первую очередь. Небольшой ящик, стоящий на высоком комоде. Он тихо гудел мерным электрическим басом. Вроде бы ничего необычного. Старый, возможно даже чёрно-белый, но белое пульсирующее пятно в центре кинескопа гипнотизировало и вселяло первобытную оторопь. Кнопки были выломаны, а реле скручены напрочь, торчали лишь металлические штырьки. Рядом лежали плоскогубцы с бледно-розовыми ручками.

Сервант, — вроде бы так назывался застеклённый шкаф, — тоже заслуживал отдельного описания. Тут не было книг, фарфоровых чайных сервизов или другой привычной для сервантов утвари. Все полки были сплошь заполнены статуэтками кошек: сувениры различных размеров, под некоторые даже были выпилены отверстия в доске уровнем выше, чтобы те умещались. Тут нашлось место и кошкам-матрёшкам, и каким-то азиатским котам с огромными выпученными глазами, стеклянным, деревянным, из кости, были композиции из целых кошачьих семей — эта невероятная коллекция казалась богатой и не вписывалась в нищенскую обстановку и скромное убранство комнаты.

На самом серванте сидела живая кошка. По крайней мере, она выглядела живой. Но тогда моё сжавшееся сердечко посылало в мозг сигналы о том, что похожа она была больше на чучело.

А ещё настенные часы. Они тоже вызывали у меня волнительные приступы паники. Нет, часы не были в виде кошки. Тогда бы это было вполне очевидно и не так пугало. Паук — вот что цеплялось к стене. Огромный, с мою голову паук, с красными стрелками на брюшке.

И я, конечно же, соврал, что телевизор со светящейся точкой на кинескопе напугал меня больше и привлёк моё внимание сразу после старухи. Оно навалилось всё сразу: шевелящиеся лапки настенного паука, армия кошек в серванте, пульсирующее пятно и капля воска на ресницах ведьмы.

— Ну, что хотел? — прошептала она настороженно под простынёй. — Бывал ты уже здесь?

Из ступора было выйти нелегко. Я даже не был уверен, что дышал всё время, пока разглядывал спальню ведьмы.

— Нет, — ответил я, с трудом разлепив губы.

— Тогда сходи за дровами. Я почти голая. Я мёрзну.

Я попятился назад — хотя нет, на самом деле, меня словно вынесли из комнаты — и оказался снова в светлой кухне со столом под окном. На столе стоял недопитый стакан чая с ярким следом губной помады на краю. Что-то я не заметил его пару минут назад. Наверное, остался от предыдущего гостя. Вернее, гостьи.

Я положил на стол тульский пряник, и тут мне полегчало. Намного. Возвращаться в спальню совсем не хотелось, и даже о причинах своего появления здесь вспоминалось как о какой-то давней глупости. Но цепкие паучьи лапки длинными тенями коснулись моей души.

Поленья валялись по всему двору. Я наклонился к окну, чтобы получше разглядеть и оценить: а стоит ли продолжать... Может быть, лучше выйти, сесть в машину и вернуться домой, в холостяцкую квартирку, пролайкать новые фотки дочери в соцсетях, заварить кофе и подумать о том, когда лучше выйти с отпуска, чтобы вовремя сдать квартальный отчёт? Или же мне всё ещё нужно знать, почему я оказался в положении загнанного в одиночество зверька и цепляюсь как утопающий за подписи к старым открыткам? И стоит ли искать из него выход?

— Сколько ещё лет мне ждать, чтобы ты принёс дров? — раздался требовательный и немного стервозный голос из спальни.

Меня всего передёрнуло от яркой вспышки воспоминания о первой учительнице, которая вот таким же точно голосом орала на меня классе в четвёртом: «Сколько ещё лет мне ждать, пока ты вытрешь доску?!» или «принесёшь поделку» или «начнёшь записывать домашнее задание».

— Зинка! — снова закричала старуха, и я почему-то принял этот зов на свой счёт. — Брысь со шкафа!

Я выскочил в коридор, толкнул слева дверь, чуть не навернулся, так как пол следующего коридора был ещё ниже, и вывалился через очередную дверь на улицу.

Посреди разбросанных беспорядочно дров торчал потрескавшийся от времени широкий пень. В него был воткнут колун с длинным гладким древком. Возле, тяжело дыша и широко расставив ноги, стоял крепкий высокий парень в солдатских штанах болотного цвета. Бляха со звездой блестела, а серая майка была мокрая от пота. Единственной своей рукой он вытер лоб и кивнул мне:

— За дровами? Ну, набирай! Сам, надеюсь, справишься?

Я кивнул в ответ, а глаз не сводил с обрубка, почти по плечо. Дровосек выглядел слишком молодо для бывалого солдата, но вёл себя именно так. Хотя был ли он действительно молод? Солнце слепило глаза, и я никак не мог разглядеть его лица, но почему-то всё равно уверенность в том, что паренёк не перерос и двадцатилетний рубеж, меня не покидала.

Я присел на корточки и стал набирать в охапку поленья. А солдатик достал из кармана сигарету и, ловко поиграв ею между пальцами, отправил в рот. Потом чиркнул спичкой то ли об брючину, то ли просто об воздух и прикурил.

Почему-то он, наблюдая за моими копошениями, решил дать совет:

— Если хочешь, чтобы она тебе помогла, не показывай свои слабости.

— Ладно, — буркнул я, не особо желая вступать в беседу.

Положив сверху охапки пару берёзовых веток, я заторопился к дому: чувствовать дольше прилипший к спине взгляд дровосека не особо прельщало. Под ноги все время что-то попадалось: то упавший веник, то выскочившая кошка. Я и так старался не споткнуться о высокие пороги, а тут ещё и это.

Зайдя на кухню, я на секунду растерялся. На столе уже не было пряника, а чай был допит.

— Принёс? — донёсся из спальни старческий визгливый голос.

Не успел я ответить, как следом новый, незнакомый голос пробасил оттуда же:

— Сбрось у печки!

У меня внутри похолодело и сжалось, а голова, наоборот, пыхала жаром.

И тут я заметил в окне движение. Сделав шаг в сторону, я чуть наклонился, придерживая дрова, чтобы увидеть то, за что зацепился краем глаза.

Какой-то алкаш в грязной телогрейке и шапке-ушанке стоял рядом с дровосеком, и они о чем-то рьяно спорили. Слов нельзя было разобрать. Только «бу-бу-бу!». Но алкаш быстро приумолк, смиренно опустил голову и снял шапку. Он посмотрел вдруг в небо, да так тоскливо и жадно, будто обращался с молитвой и делал это в последний раз. А потом встал на колено и снял телогрейку с одной руки. То, что произошло дальше, пронзило моё сердце ужасом. Мужик положил руку на пенёк, а парень, не думая ни секунды, замахнулся и отсёк её топором.

Я отшатнулся и рассыпал дрова. Но они не загремели об пол так, как гремят падающие поленья, — звонко и жёстко, а загрохотали гулко и вяло. Потому что на полу у меня под ногами хаотично валялись не дрова, а отрубленные руки.

Почувствовав слабость, я сделал пару шагов назад и провалился сквозь кошачьи шторы. Падая, зацепил алюминиевый тазик с водой, стоящий на табуретке за шторкой.

И вот я лежу на полу, потирая затылок, которым ударился о холодильник, а из спальни спокойно выходит баб Нюра в сорочке. Безумный её глаз таращится на меня, и сумасшествие в нём постепенно гаснет, впуская умиротворённость и старческую мудрость, а дряблая кожа из колючей и мерзкой понемногу превращается в нежную, а морщинки складываются как-то по-особому, по-доброму.

— Что же ты, — говорит она заботливо, по-матерински, — неуклюжий такой? Ну-ка поднимайся.

И тянет ко мне обе руки, словно обнять хочет.

Её закрытый глаз едва заметно пульсировал, шевеля тонкими синими венками на веке.

Нужно ли говорить, что я в тот миг боялся даже пошевелиться? Страх сковал моё тело, хотелось лишь сжаться, чтобы уменьшиться в размерах и спрятаться куда-нибудь под лавку.

— Ничего... — Старуха приблизилась ещё немного и остановилась. — С кем не бывает. Не сильно ушибся? Ты собери дрова, сложи тут, у печки, а я пока переоденусь, и потом мы поговорим. Вот так и сделаем.

И она ушла, а я тут же глянул на пол, где лежали ампутированные руки. Их не было. Только рассыпанные поленья. Тут я начал снова слышать биение своего потерянного сердца — бешеное и задыхающееся. Оно не знало, радоваться ему или пока ещё рано.