Нелюди

С тех пор, как они перестали быть людьми, им не нужно было разговаривать. Важно, чтобы их отголоски иногда ловили со стороны. Или хотя бы могли быть услышаны нисходящими интонациями рубленых фраз. Это называлось — оставить голос в реале. Волне до лешего, куда просачиваться: в поролон дэсэпешной столешницы под мрамор в уличном кафе, в лопасти зонтов над столиками, в еще не осевшую пену капучино. Они молчали по-польски, а говорили как все. Когда посетителей было больше, чем свободных стульев, наступала развязка. 

Недопитая бутылка колы летела на пол: разбивалась или катилась дальше. Осколки купировались щедрой банкнотой чаевых. Целая — с извинениями возвращалась на стол. Игра возвращала в детский адреналин ожиданий и разочарования. В обидах и боли рождалось личное время. Если бутылка оставалась целой, они уходили вместе. Битое стекло клеилось точкой кипения, когда разлука становилась невыносимой. Обычно, первым звонил он. По телефону, хотя ей всегда казалось — что в дверь. 

За первую осень стримы набрали популярность. Просмотров было больше, когда блоги писали поодиночке, сливая словами краш отлучений. Его боль ценилась выше, и это дразнило в напарнице волчью зависть, копило агрессию, пока телефон не оживал его голосом, куда сливалось заработанное время. Зимой они почти не расставались.

Когда просмотры резко падали, они снова шли в кафе. Публика становилась ненасытной: патчи испытаний усложнялись. 

Сирена реанимобиля резала поток машин. Медсестра, отлаживая систему, засмотрелась на идеальное сочетание маленького черного платья с матово-мраморной кожей. Ампула выскользнула из рук, закатилась под каталку. Где-то с балкона девятого этажа в сугроб полетела бутылка недопитого виски. Монитор с новогодней заставкой потух. Две машины, две системы боролись с людьми за время.