Перевал

— Погуляли и будя, робя. Теперь и послужить государыне надобно.

Растянулись колодники по тракту. Устали. Долог путь к хребтам Уральским, долог и тяжел. Разными путями привела жизнь их на дорогу эту. Вон Прошка с Косьмой в одной сковке ковыляют. Сбежали от службы ратной, да на Волге схоронились. Но отыскали их и забили в колодки. Не хотите служить в солдатах, послужите на рудниках демидовских. А вот Азар — из башкирских бунтарей. Ему дорога эта знакома. Еще год назад скакал он по ней с отрядами Салавата. Громили и жгли местных помещиков с заводчиками, да воевод на крепостных воротах вешали. Сила была за ними и правда. Но зажали их каратели в предгорьях, где степнякам не развернуться было. И полег их отряд под картечным огнем легких орудий экспедиции полковника Лифшвица. С десяток всего в живых и осталось. Гнали их обратно в столицу для следствия и приговорили к повешению. Но милостива императрица. Даровала указом своим жизнь бунтовщикам и заменила смерть на каторгу. И снова бредет по знакомым местам Азар, но безрадостно. Знает он не понаслышке, что с людьми на заводах и копях делают.

А вон и Никита. Засекли сестру Никиткину до смерти. А всего лишь за то, что прибираясь в доме господском, разбила она вазу хозяйкину любимую. Осерчала барыня и повелела высечь неловкую девку. Да перестарались дворовые люди и на второй день, после наказания, будучи в жару, отдала Богу душу Аглая. Той же ночью пробрался Никита на двор. И пока псы цепные, урча от удовольствия, рвали на части брошенную им тушку зайца, обложил он соломой дом, да подперев двери оглоблей, подпалил со всех сторон. Ушел после этого в леса, сколотил ватагу и пошел по усадьбам помещичьим жечь да грабить. Но нашелся и посередь них свой иудушка. Взяли их на постоялом дворе ночью по тихому и препроводили к местному воеводе. Хотел его сначала вздернуть воеводушка, в поучение другим, но пугачевщина народу много повыкосила и рук рабочих не хватало. И пошел Никита как и все его товарищи на рудники пешим этапом...

***

— Пригнали, Никанор Порфирьевич, — управляющий стоял в дверях, склонив голову и боясь поднять глаза на заводчика. Лют был хозяин, и за сказанное не ко времени слово мог и плетей выписать, невзирая на чины и статусы. Здесь он был для всех и царем, и Богом, и властителем душ человеческих. Коли попадешь под настроение — то мог и озолотить, возвысив до небес, а коли не в духе был — то в порошок сотрет. И никак не угадаешь — чего ожидать от взгляда из-под нависших бровей. Суров и жесток был Никанор не только к людишкам подневольным, но и в семье своей. Никто не смел перечить ему. Жену, Катерину, когда посмела она вступиться за больных рабочих, в копи гоняемых, лютым боем избил, а сына, Афанасия, укорившего его за материнские слезы, выгнал из дома прочь, оставив без средств к существованию. Доставалось и дочери его побоев и оскорблений неправедных. Слишком уж благоволила она к каторжникам, по его мнению. Вечно крутилась вокруг них — то краюху хлеба всунет кому за пазуху, то мазь для растертых до кости колодками ног в тряпицу завернутую. Сколь раз уже говаривал Настене — не дело это среди сброда шататься. И лупил вожжами, и в чулане запирал, а в последний раз так вообще едва не пришиб до смерти. Не для того он дочь растил, чтобы она на злыдней свое милосердие тратила. Всех держал в кулаке Никанор Порфирьевич. Никому спуску не давал. Никому не верил. 

— Ну, пойдем — глянем, что за людишек пригнали в этот раз — тяжело встал Никанор, опираясь на поданную прислужницей трость. Вышел на крыльцо. Глянул на склонивших пред ним головы ссыльных. Поморщился. Весь дохлый народец. И года не протянут, как хоронить придется. Обмельчали холопы. Вон только тот, что глазами исподлобья сверкает вроде крепкий еще. Но не нравится ему взгляд этот. Непокорство в нем. Сзади Никанора скрипнула дверь. Настена.

— Куда лезешь, дура? — замахнулся на дочь Никанор, — к себе иди, и чтобы духа твоего возле этих татей не было. Мало я тебя учил уму разуму? — и вновь заметил он, как сверкнул глазами этот холоп, — что зыркаешь, разбойник? Не нравится? Много вас таких тут побывало. Все на погосте лесном лежат, кого отпели, а кого и так прикопали. И ты будешь там же, если повезет, и я буду настоль милостив, что не скормлю тебя псам. Полсотни плетей ему, в бадью и под землю! На цепь, нехристя. Да кормить раз в день тем, что собаки недоедят. Нечего тут баловать. Остальным по десятку, для науки, чтобы помнили, как супротив матушки-государыни идти.

Кинулись заводские на каторжан. Похватали да покидали на бревна. Засвистели плети. Полилась кровушка. Застонали людишки. Кое-кто и не выдюжил, да испустил дух. До второго десятка Никита под ударами вскрикивал, а потом лишь беззвучно дергалось его тело, да разлетались лоскуты вырванной из спины кожи. Закончили. Окатили водой ледяной. Да потащили тело безжизненное к стволу шахты. Там уж набили цепь, вкинули в бадью и швырнули в тьму недр. Выживет так выживет, а нет — так на все воля Божия...

***

— Эй, паря!

Застонал Никита и очнулся, услыхав, как ангел сверху обращался к нему

— Жив? Вот, держи.

Рядом с ним на веревке опустился узелок, от которого пахло свежим хлебом.

— Ты держись там, да работай. Может, отец и смилостивится. Поднимет наверх тебя. Увидишь еще солнце.

Понял Никита, что не ангел то, а дочь заводчика. Простонал в ответ слова благодарности. Намотал цепь на ногу подтянулся к узлу и, разорвав его, впился зубами в краюху. Насытился. Пошарил руками вокруг и нащупал кирку. Сверху раздался шум и за частым топотом убегающих ног, послышалась тяжелая поступь.

— Что, каторжник, не сдох еще? — вслед за окриком в ствол полетела тяжелая бадья. Никита едва успел отползти в сторону, чтобы она его не пришибла. — если жив, то бери кирку и рубай породу. Пока пять десятков наверх не подымем, жрать не дождешься. А коли хочешь, чтобы по спине еще плеть погуляла, то сам лезь в нее. Нам этого добра для таких как ты не жалко, — загоготал приказчик.

Первые удары отдавались болью во всем теле. Подыхать тут с голоду Никите не хотелось. Тем более он надеялся еще услышать этот тихий ангельский голосок. Истекая потом, он наполнял бадью за бадьей. После третьего десятка, по шатким сходням к нему спустился приказчик со своими холопами и, подсвечивая масляной лампой, проверили крепость цепи. Когда норма была выполнена ему сбросили обглоданных собаками костей и пару грязных лепешек с отрубями.

Прошло несколько дней и он уже отчаялся услышать знакомый голос, когда сверху донеслось долгожданное: — «Эй!». На этот раз в спущенном узелке было мясо и еще теплая разваренная крупа. Отдельно лежал пучок трав, завернутый в тряпицу. От него шел приятный запах ромашки, мяты и каких-то, неведомых ему лесных трав.

— Спасибо! — прокричал он

— Не шуми так, а то услышат и мне попадет от отца. Ты травки то в воде замачивай да к ранам прикладывай. Так целее будешь. Да ладно, погоди. Я спущусь сейчас.

Затрещали перекладины старой лестницы. Просыпалась земля в лицо и вот уже присела рядом с ним Настена, заглядывая в глаза.

— За что тебя сюда сослали?

Улыбнулся ей тихо Никита, да начал свой сказ. И про жизнь на барщине. И про самодурство барыни. И про Аглаю, как умирала она, цепляясь пальцами за его руки, словно мог он вырвать ее из лап смерти. Не стал утаивать и что после было. Как жег помещиков и вешал приказчиков, да как грабил по дорогам купцов. И чем больше он рассказывал, тем большей жалостью проникалось к нему сердце Настёныно.

— Сгинешь ты тут. Мало кто и года в этих копях протягивает — протянула она руку к лицу Никиты и вдруг что-то поменялась в глазах ее. Исчезла жалость и покорность судьбе, — если бежать помогу — возьмешь меня с собой. Мне давно тут житья нет. Либо батюшка пришибет ненароком, либо выдаст за купчину какого-нибудь старого заради капиталу.

Чуть не задохнулся Никита от такого поворота разговора. Но и страшно ему стало. Вдруг все худо повернется. Сам то он ладно — пропал уже. Как трава под снегом сгинул. А вот коли девчушку эту подведет под удар. Ведь не в жизнь не простит себе. Всего то часов несколько ее знает, а уже чуял, что люба и мила она ему стала. Высказал он вслух все опасения, но Настя улыбнулась тихо в ответ и промолвила:

— Что тебе, что мне — тут погибель. А вдвоем — поможет нам Господь. Не оставит без покрова Богородица. 

Каждый день приходила Настя к шахте. Каждый день они тихо беседовали, все боле и боле привязываясь друг к другу. Тем временем прошла и осень слякотная. Ударили морозы. Снегом замело всю округу. У Никанора одна забава была — на санях да по трактам погонять. То зайцев пострелять, а бывало и провинившихся рабочих собаками потравливал. Что только не придумаешь со скуки.

— Завтра, — сказала Настя тихо, — батюшка на охоту уедет. Все приказные с ним. Ночью я тебе клещи с мастерской принесу. Вырвешь цепь, и уйдем в сторону Молебного Камня...

***

... На третий день их нагнали заводские подручные. Никита услышал лай собак еще за версту. Когда первый пес кинулся на них он просто просунул руку ему в пасть и рванул глотку изнутри. Второго успел полоснуть прихваченным тесаком, но когда вся свора кинулась рвать беглецов, то Никита положил Настену на снег и накрыл своим телом.

Их погрузили на подводу и словно кули с мукой привезли на заводской двор к крыльцу Никанора Порфирьевича. Скинули ему под ноги и склонились раболепно, ожидая приговор хозяина. Никанор посмотрел на едва живого холопа. Перевел взгляд на плачущую дочь. Вздохнул. Перекрестился и вымолвил:

— Скинуть в брошенную штольню обоих. Пусть подохнут вместе.

Взвыла его жена, упав на колени и хватая мужа за руки, молила пощадить дочку. Хлестнул ее тростью по голове Никанор, раз, да другой, так что затихла она, захлебнувшись кровью из разбитого лица. Повернулся и ушел в дом.

Потащили слуги Никитку с Настенной к руднику, под лай псов, да улюлюканье праздных зевак. И столкнули вниз, не дав и креста на себя наложить. Стукнулись тела о гнилые доски пролетев аршин двадцать, да замерли на дне глубокой могилы. Очнулся Никита от стона Настиного: — «Холодно. Холодно мне». Подполз к ней. Снял с себя окровавленную рубаху. Постелил на землю. Обнял, стараясь согреть дыханием. Замер возле любимой, отдавая остатки себя для продления жизни ее и облегчения страданий.

— Холодно мне. Холодно. Хочу тепла... Холодно... Лед вокруг....Холодно... Согрей меня Никита. Холодно...

 

*** ***

— Холодно. Замерзаю...

Георгий толкнул Юру и спросил:

— Ты слышал?

Юрик приподнялся, опершись на локоть, и прислушался. Сквозь пение вьюги, снова пробился, чей-то стон: — «Холодно! Мне очень холодно!».

— Наши все на месте? — Жора провел лучом фонарика по палатке. Вся группа, все семь человек плюс они были здесь — Буди Рустема. Пусть подежурит возле палатки с фонарем. Пошли. Там кто-то сбился с пути. Может отстал от Серовской группы.

Они вылезли из спальников и, растолкав Рустема, объяснили ему в чем дело. За эти пять минут крик раздавался еще дважды. Казалось, что кричащий приближается. Снег ударил им в лицо. Юра посветил вниз по склону и выхватил тень.

— Эй! Мы здесь, — прокричал он. Силуэт вдали только махнул рукой в ответ, как бы призывая их к себе, — там, наверное, кто-то еще. Он не может его бросить, — Георгий с Юркой пошли по направлению к тени.

— Сюда братцы. Сюда. Она замерзает. Ей холодно. Сюда, — низкий мужской голос просил о помощи, но, не смотря на то, что парни отошли от палатки уже метров на двести, незнакомец не приближался к ним, а оставался примерно на том же расстоянии, — Скорее, робя! Сюда.

Юра обернулся назад. Мерцающий огонек у палатки то загорался, то пропадал за пеленой снега. Еще метров пятьдесят и они могут заблудиться в этом снежном плену. Так и прокружат вокруг, замерзая. Почему-то температура резко стала падать. Очень резко. Юра просто ощущал, как его лицо начинает гореть от мороза, а дыхание превращается в иней. Ведь не было так холодно. Еще пять минут назад. Или это ему кажется? Из теплой палатки и на воздух. Но...

— Паря, помоги мне согреть ее. Ей очень холодно, — Юра поднял взгляд и замер. На него смотрели глаза, полные тоски и отчаяния. Постепенно вокруг глаз образовалась дымка лица. Окладистая борода. Шрам на щеке. Губы. Зубы. Лицо приблизилось, — Она не должна замерзнуть.

Зубы! Как он не заметил сразу. Ноги стали ватными. Зубы коснулись шеи: — «Ей нужно твое тепло». Через мгновенье все было кончено.

***

Жора отстал на десяток метров и когда услышал вопль товарища, кинулся к нему. Он ничего не понял. Вот только что Юра стоял. Вокруг него сгустился снег. И вот он уже на снегу с безжизненным лицом и мертвыми глазами.

— Надо больше тепла. Ты знаешь как ей холодно? — Георгий вздрогнул и поднял голову. Рядом с ним стол голый человек. Снег проходил сквозь него словно через сито. Человек протянул руку, — пошли. Поможешь согреть ее.

Георгий хотел закричать и сказать, что он никуда не пойдет. Что ему надо помочь своему товарищу. А не неизвестно кому, замерзающему черт знает где. Но воля его была парализована. Он послушно протянул руку. Прикоснулся к этому Нечто и окунулся в царство льда...

***

— Что случилось? — группа проснулась и шесть пар глаз вопрошающе смотрели на Рустема. К нему подошел Игорь, — Где Юра с Жорой? Почему ушли из палатки без разрешения? — снова послышался то ли стон, то ли крик, — кто-то попал в беду? Саша, Сема собирайтесь. Рустем, пока фонарь не сел пошли.

— Холодно! Я замерзаю. Господи как мне холодно, — на этот раз женский голос был слышен отчетливо.

— Девчата, приготовьте аптечку. Николай, растопи походку и вскипяти воду. Там женщина в беде. Идем двумя группами. Саша, вы с Семеном вдоль гребня к кедру. Мы с Рустемом по противоположному склону к ручью. Связь держим голосом и световыми сигналами. — Игорь откинул полог палатки. Тут же ветер надул внутрь небольшой сугроб и снежинки закружились по помещению. Он пристально смотрел сквозь пелену, и ему показалось, что он увидел как дважды сквозь нее пробился огонек.

— Наши, — уверенно сказал он, — нашли женщину, но заблудились и не могут выбраться.

— Сюда, Тут. Она не может согреться, — голос с другой стороны был мужским.

— Идем! — прокричал в ответ Рустем, — стойте на месте. Мы идем! Игорь, пошли, пока метель совсем не запуржила. Там еще заблудившиеся. 

— Мы на голос, вы на свет к ребятам, — руководитель группы дал последнее указание, — пошли.

***

Как только они вышли из палатки, Игорь почувствовал как холодно снаружи. Перед тем как они остановились на привал термометр показывал минус 20, но сейчас казалось что значительно холоднее. И с каждым шагом холод становился все невыносимей. Вдобавок ко всему начал тускнуть свет от фонаря. И почему так неспокойно. И просто страшно. 

— Благодарствую, паря. Мы сейчас согреем ее, — Игорь успел увидеть приближающиеся глаза и почувствовать обжигающий холод пальцев прикоснувшихся к его шее.

***

Рустем заметил, как вокруг руководителя сгустилась тень и он пропал из виду. Когда тень отступила, Игоря уже не было. Он кинулся к месту где только что стоял его товарищ. Никого. Он закричал, оглядываясь по сторонам. Краем глаза успел заметить как какой- то предмет, похожий на кирку летит ему в голову. Последнее, что он помнил это склонившееся над ним мертвенно бледное лицо со шрамом на щеке. А потом стало нестерпимо холодно...

***

— Ты слышал? — Семен остановился и повернулся к Сане, — Крик. Нам туда.

— Сюда, ребятушки! Скорее, — зов о помощи раздался со стороны противоположной услышанному крику.

— Пойдем к палатке, — Саша боялся. Зов о помощи не прекращался. Но не это пугало его. Не было в этом крике жизни. Звучал он так, будто застряла игла на патефонной пластинке, — вернемся. Разведем костер у палатки, они сами на свет выйдут.

— Эх ты! — Семка презрительно посмотрел на товарища, — людям помощь нужна, а ты в тепле у костра хочешь отсидеться? А если они не могут идти?

— А если это не люди, — Саня вновь прислушался к заунывной мольбе, пробивающейся сквозь ветер.

***

— Настена, замерзает, а вы...- густой снег облепил фигуру человека, стоявшего перед ними. Холод сковал все члены, и они могли лишь наблюдать, как голый человек приближается к ним. Семен почувствовал запах мяты перед тем как «это» положило ему руку на плечо. Потом он понял, что несмотря на свитер и теплую куртку его плечо пронзили тысячи ледяных игл. А потом были глаза. И зубы. Сашка же уже не видел и не чувствовал ничего. Его сердце остановилось за секунду до того как Нечто обернулось к нему...

***

— Ну, что там? — Зина, выглянула из-за плеча Николая, — не видно, ребята не возвращаются?

— Иди в палатку, — Коля продолжал водить лучом фонаря по стене из снегопада, — последите там за печкой, а то вернутся все замерзшие. Чувствуешь, как температура падает?

Это нельзя было не почувствовать. За минуту, которую Зина находилась вне палатки, ее лицо словно умыли жидким азотом. Она нырнула назад, а Коля стал растирать нос и щеки рукавицей. Почему то стало пахнуть мятой. Он поднес еще раз рукавицу к лицу, но понял что запах идет не от нее. Фонарь замерцал и свет начал тускнуть. Это не беда. В палатке есть еще батареи. Надо пойти и заменить их. Но почему он не может даже повернуться. Как холодно стало. Всего метр до палатки. Там тепло, свет и горячая вода на печке.

— Пойдем. Ей намного холодней чем тебе. Немного твоего тепла и она согреется.

Голос прозвучал слева от Коли. Он вздрогнул. Повернулся и закричал. Но крик был всего лишь его фантазий. Его никто не слышал кроме него самого. Такой же фантазией были и крепкие, ледяные руки, потащившие его в темноту. И конечно же эти глаза с мерцающим огоньком внутри. Все это было просто галлюцинацией. Все кроме зубов...

***

— Ты положила в чай мяту? — Людмила сидела у задней стенки палатки и строгала щепу из толстых веток. Она уже два раза порезалась, но ей нужно было чем то занять себя. Ожидание становилось невыносимым.

— Откуда, Люд. У нас и чай то в плитках, ты же знаешь что в походе ничего лишнего.

— Тогда откуда идет запах, — Зина принюхалась. Действительно стало пахнуть мятой..

Порыв ветра на мгновение распахнул полог палатки. Всего лишь на одно мгновение, но его хватило, чтобы впустить внутрь холод. Холод и запах свежескошенных трав. И еще что-то. Или кого-то. Перед ними стояла девушка в разорванном платье. Она тянула руки к огню печки и тихо шептала: — «Мне холодно. Я согреюсь и уйду. Немножко тепла и я уйду». У входа вырисовалась фигура мужчины. Он подошел к Зине. Провел ладонью по ее щеке. Взял за подбородок и пристально посмотрел мертвым взглядом в ее глаза и повторил как эхо:

— Она согреется, и мы уйдем. Нам нужно просто немного тепла.

Людмила смотрела, как незнакомец взял ее подругу за голову. Что-то прошептал ей и после этого, придерживая за плечи, опустил обмякшее тело на пол. От головы Зины стекла струйка крови. Все это время она машинально пыталась разрезать стенку палатки, чтобы выбраться наружу, но руки не слушались ее и коченели с каждой секундой все больше и больше. Наконец, поняв, что больше не может двигаться, она замерла, уткнувшись головой в брезент. Ледяное дыхание коснулось ее шеи и с последним вздохом она ощутила вкус мяты во рту. ...

***

— Холодно Никитушка. Мне очень холодно. Помоги мне. Холодно...

— Потерпи, Настена. Потерпи, любимая. Я согрею тебя. Сейчас. Только не умирай...