Покров: цветы запоздалые
Его любили вещи, и любовь эта была взаимна.
Михаил — большой, с огромными, похожими на клешни гигантского краба руками, с пальцами-сардельками, неуклюжий с виду — медведь, не иначе — к вещам относился с трепетной, почти неземной любовью. Он слышал их, чувствовал, видел их душу. Сострадал им. А они его слушались и никогда не подводили.
Это не было вещизмом: Миша не стремился вещи приобретать, копить, хвастаться ими. Вещной мир был для него близким, родным — там обитали живые существа, со своими характерами, радостями, болезнями...
Ещё в детстве он всегда очень быстро мог найти потерявшуюся вещь. Поначалу родные думали, что мальчик специально прячет разные предметы, чтобы потом, натешившись их растерянными поисками, с триумфом объявить: Я нашёл!
Миша недоумевал: ну как они не слышат! Вот же, ножницы — лежат на кухне, на полочке со специями. Хихикают: ну, вы рассеянные, вчера шпагат резали, нас на полку положили — и забыли!
Особенной Мишиной заботой и любовью были вещи старые, заслуженные, больные и увечные. Он не давал ничего выбрасывать, собирал на свалках поломанное, разбитое, просто брошенное — чистил, чинил, ремонтировал и реставрировал. Он мог починить всё: утюг, часы, приёмник, холодильник, ветхую мебель и детские игрушки.
Когда Наташка была маленькой, она считала отца волшебником: в его руках оживали заводные куклы, собачки начинали вилять хвостиками, птички — петь, а зайцы подпрыгивали и радостно били в тарелки. Отец мог сделать гимнаста, кувыркающегося на перекладине, или самоходку из деревянной катушки, спички и аптечной резинки.
Старинные замки и крепости, кукольные домики, кораблики в бутылках и невообразимые маски Бабы Яги или Змея Горыныча — мир, подаренный отцом, сделавший её детство сказкой наяву.
Наташка точно знала: нет ничего, с чем отец бы не справился. Он умел создавать новое, а всё порванное, сломанное, разбитое и просто не работающее возвращал к жизни.
«Папа починит!» — главная фраза детства, юности, да и вообще — заклинание, без которого она не могла себя вообразить.
Мама ворчала: Миша, ты же учёный! На что ты тратишь время? Лучше бы докторскую писал.
Папа улыбался: Люсь, ну я же и так доктор, почти Айболит — вон, видишь, кушетку вылечил, розетку тоже...
Отцовская кандидатская диссертация — произведение искусства. Его рисунки насекомых под микроскопом завораживали маленькую Наташку. Наверное, тогда она в эту мелкую живность и влюбилась. А отец объяснял:
— Понимаешь, доча, я их изучал, я их полюбил... Но теперь их будут уничтожать, потому что я показал их слабые места.
— Пап, но ты же говорил, что это защита растений...
— Я понял, что не надо вмешиваться. Растения и сами защитятся. А яблоко с червячком вкуснее и полезнее, чем яблоко с химикатом. И вообще, нельзя природе мешать.
Никому нельзя мешать — так он учил дочь. Помогать нужно всем — и людям, и животным, и вещам.
Вещам — особенно. Они не могут просить о помощи, а понимать их способны немногие. Отец понимал. Его самого не всегда понимали, но — счастливый характер — он этого даже не замечал.
«Ты очень тяжёлый человек!», — упрекала мама. А он смеялся: «Ну да, почти сто двадцать килограммов — нелёгонький!»
Однажды он принёс с какой-то свалки ходики — разбитые, с торчащей наружу пружиной, на которой когда-то сидела кукушка, с оторванным маятником. Мама и бабушка ругались и негодовали: зачем хлам грязный в дом тащишь?
Отец, не вступая в споры, застелил стол газетами, вынул из тумбочки свои инструменты, коробочки с какими-то деталями, маслёнки, тряпочки-ветошки, шкурки, лупу — и пропал для семьи на весь вечер.
Наташка уже засыпала, когда он склонился над ней — пожелать спокойной ночи — и вдруг спросил:
— Доча, ты ведь с птичкой своей уже не играешь?
Птичку Наташке папа подарил на день рождения — 5 лет. Это была райская птица, яркая, радостная. Повернёшь ключик в дырочке на боку — и она машет крылышками и хвостиком, кивает аккуратной головкой и поёт — почти как соловей китайского императора. Наташка птичку любила, но в 12 лет такой забавляться уже странно немного, конечно.
Отец сделал из этой птички кукушку в часы. Своеобразное «ку-ку» сначала выводило маму и бабушку из себя, но потом они привыкли и даже научились определять время по количеству всхлипываний.
«Я дал часам новое сердце», — говорил отец.
«Душу ты им дал», — поправляла бабушка — «Птица — это душа».
Мама относилась к увлечению отца неровно. Иногда умилялась, иногда злилась.
— Миша, ты бы хоть книжки читал!
— Я читал, Люсенька!
— Когда, в школе?
— В институте читал, по работе тоже, вон сколько — отец обводил широким жестом полки с научной литературой.
— Я не об этом! Для души ты хоть что-то читал? С тобой же умному человеку и поговорить не о чем.
— Умному? Да, и правда... Только умные ведь редко разговаривают. А чтоб для души... Понимаешь, Люсенька, это писатели пишут для души — для своей, конечно. Для чужой-то как писать? Она — потёмки. И чтобы твоя душа поняла то, что писатель для своей писал, надо, чтобы души на одном языке говорили. Иначе — очень большой труд это...
— Вот и потрудился бы!
— Душа обязана трудиться... — негромко говорил папа и уходил к своим любимым вещам — паять, строгать, соединять несоединимое.
Мама какое-то время пребывала в прострации, потом тихонько подходила к неплотно прикрытой двери, смотрела в щёлку, как папа колдует с инструментами, и лицо её было... Наташка в тот момент очень завидовала отцу — такое было лицо.
А Михаил, уже, пожалуй, и забыв о разговоре, зачищал очередной проводок или подгонял какую-то плашечку и пел:
«На долині туман, на долині туман упав.
Білі ніжки в росі, білі ніжки в росі скупав...»
Он был русским по происхождению, по рождению, по воспитанию... «Откуда у хлопца испанская грусть?» Наверное, его душа говорила с душой автора песни на одном языке, и никто со стороны не заподозрил бы в исполнителе русские корни.
Выйдя на пенсию, отец вообще полностью ушёл в мир любимых вещей. Чтобы не раздражать маму, он перенёс свою импровизированную мастерскую на дачу — всего в получасе езды. И дома стал появляться редко.
Но «папа починит» работало, ему по-прежнему несли всё, что сломалось, или он приходил и чинил.
А ещё он начал выращивать цветы. Не экзотику, самые обычные, но так заботливо, что почти весь год дача цвела.
Мама по привычке ворчала:
— Ты бы хоть лук посадил, зелень, картошку — больше пользы.
— Люсенька, самая большая польза — это радость. Вот ты приходишь, смотришь — всё цветёт вокруг. Астры твои любимые... Ты же любишь астры. И радуешься!
Мама вздыхала, набирала букет астр, прятала в них лицо... Папа смотрел на неё сияющими глазами.
Ходики на кухне вдруг сломались. Сами — от старости, может быть. Все когда-то стареют. Райская птичка выглянула, попыталась сообщить время, но только захрипела и замерла. Головка склонилась набок. Маятник остановился.
Отец, вызванный по тревоге, привычно расстелил на столе газету, положил на неё умершие часы, осторожно разобрал. Долго смотрел на колёсики-винтики, трогал их маленькими щипчиками, потом растерянно погладил птичкины крылышки. Наташка тогда впервые увидела его таким.
«Я уже не могу вас починить...», — показалось, что он сейчас заплачет. Но он дрожащими руками завернул разобранные ходики в газету, положил в холщовую торбочку и ушёл, ничего не сказав больше.
Маме стало плохо вечером. Она упала, выходя из ванной. Её перенесли на диван, вызвали скорую, позвонили отцу.
Он прибежал в больницу, но его не пускали. «В реанимации, ждите» — он и ждал.
Утром — как, какими словами? — он добился разрешения. Санитарка принесла несколько халатов, но ни один не подошёл. Отец набросил самый просторный на плечи и побежал по коридору. За спиной трепыхались белые крылья.
Он гладил тонкую, сухую, как птичья лапка, руку своей Люси.
«Я не могу тебя починить...»
После похорон дети уговаривали его переселиться домой. Осень, холодает, буржуйка на даче маленькая, домик не утеплён. Да и вообще, что там одному делать...
«У меня астры ещё не совсем расцвели, дождей нет, поливать надо, посохнут же. Вот войдут все в цвет, отнесу букет маме, тогда и вернусь».
Отступились: отца не переубедить, тяжёлый человек...
Сыпалась снежная крупа, небо затянуло, срывался ветер. Наташка сказала мужу, что надо поехать забрать отца домой. Сколько можно! Холод такой, заболеет ещё...
Звонили — не отвечает. Наверное, телефон в домике оставил, а сам с цветами своими. Может, букет маме собирает. Тем более, надо ехать. Маму навестить вместе и сразу его домой везти.
По дороге купили букет гербер — мама их тоже любила. Муж говорил: у отца же там астр полно, зачем ещё?
Наташка возражала: то от него, а это от нас.
На даче было пусто, калитка закрыта. Странно, забыл, что ли, телефон, сам к маме ушёл?
Он сидел, боком привалившись к временному кресту на припорошенной снегом могилке. Рядом — газетный свёрток, еле слышный механический звук.
На коленях — яркие радостные цветы — астры для его Люси.