Связки

Он уже не будет самым красивым мужчиной из тех, кого я любила, но пока он — самый добрый. Правда, сразу после расставания с ним брат повез меня в травмпункт.

Выпускной журфака подходил к концу. Все весёлые и состоятельные разъехались по другим клубам, чтобы не упустить ни минуты летней ночи. В «Арлекине» оставались бедные и пьяные настолько, что им было уже все равно.

Мы с ним долго сидели на веранде. Трепались о пустяках — всё главное я сказала полгода назад. Я дрожала, как от осеннего ветра, хотя плечом и бедром чувствовала его тепло — суррогат близости. Не отрываясь, я смотрела на две пачки «Винстона», лежащие на низком стеклянном столике. Одна была пуста, в другой осталось четыре сигареты. Я знала, что третьей пачки на двоих не будет.

— ...Теперь ты говоришь со мной иначе. Ты говоришь... свысока.

Он молчал.

— Больше никогда не будет, как раньше?

— Наверное, нет.

Затянувшись, он добавил: — Не будет.

Он отодвинулся от меня, потянувшись за рюмкой, в которой лежал его университетский значок — пару часов назад мы обмыли его водкой. Я обняла себя, как будто группируясь. Он вытер значок платком, спрятал его в нагрудный карман, медленно поднялся и попрощался со мной и с нашим «приятельством» такой холодной, напыщенной фразой, что я ее не помню. Потом развернулся и пошел в зал в сторону бара. Сейчас он будет строить там с кем-то планы на свой мальчишник, пить за Марину... Я поняла, что весь вечер толком не смотрела на его лицо. Голова закружилась, как от голода.

Я попыталась встать, но правая нога отказалась мне подчиниться и как надломилась в щиколотке. На пустой веранде стало еще тише от моего крика. Надрыв голеностопа, растяжение... как бы это ни называлось, это было невыносимо. Но главное — я получила право кричать. 

Минут через двадцать за мной приехал сонный и несколько раздражённый брат на своём грузном «Опеле». К машине меня отвели однокурсники Юля и Игорь. Все пять лет учебы они держались за руки даже во время лекций, ждали друг друга у туалетов, в общем, ворковали на всех языках любви. Я шутила в какой-то факультетской компании, что будь я злее, непременно соблазнила бы его или её — смотря кого проще — просто чтобы испытать радость разрушения. Когда они усаживали меня на заднее сидение машины, у меня случайно вырвалось «извините меня, ребят». Уточнять, за что, я не стала, это было бы странно.

В круглосуточном травмпункте дежурный врач, похожий на солдата-срочника, прочитал мне краткую лекцию о вреде курения и алкоголя и сделал перевязку. А дома в третьем часу ночи я подвернула эту ногу еще раз. Я лежала на полу в гостиной рядом с выпавшим из рук мобильником и громко выла, но все равно не могла заглушить короткие гудки.

Я в черном списке.

Всю сознательную жизнь я люблю кого-то красивого, но не всегда — доброго. А он был добрым. Сейчас я это понимаю.

Мне никогда не было так больно, но так — недолго.

Через две недели я уже не хромала.