УТЯТОЧНОЕ
Чистая правда это. Натюрель дневниковую вам тут за прозу всамделишную выдаю.
Свезло сегодня голожопым. Ох, свезло...
Напоролся я в сукинмаркете, по дороге к кассе, на миленьких таких резиновых утят. Маленьких, жёлтеньких, с пищалками. Клювики красные, глазки чёрные, сами — как солнышки...
В наборе ажно штук пятнадцать, порознь не продают, ироды.
Отдал я без сожаления всякого за предполагаемую радость собачью цельных 256 сомовей, не поскупился. Да и как скупиться-то, ежели Донателла Крисовна вчера тапок обстругала. Зубоньками своими. Изрядно так обстругала, даже лейбл отгрызла. Клёпочки металлические выплюнула (чай, не дура!), а резины таки нажралась.
А какая на тапках нонешних резина? Ясный перец, какая. Не-пи-ще-ва-я. Это вон у Тотоши и Кокоши были вкусные галоши, а у нас голимый Китай. Поэтому, подумал я, пусть уж лучше утят харчит.
Не попал я в собственные прогнозы ни разу. Первая пара утят, выданная голожопым на осмотрение да обгрызание, вызвала у щени ужас неописуемый. Не видом своим, а голосом потусторонним.
Крысозавр, чёрт такой, опыт извлечения пищалок из разных там косточек, куль, ёж и прочих предметов нескучного собачьего досуга имеющий, новой игруше обрадовался несказанно. Ну и запищал ею тут же, что твой тромбон. Иерихонский, прости господи. Я аж вздрогнул. Тут не только щень, но и пионера Хоттабыча карачун бы прибрал...
Доня мигом скукожилась, затряслась осинкой и в панике страшной ретировалась. На полусогнутых-книзузагнутых. И не абы куда, а в бункер свой подкроватный. За монтировкой да итальянской мойкой схоронилась. Сталь — она и в Задрищенске сталь. Не знаю, как от пули бронебойной, но от утят-то точно спасает.
Не дура Донателла Крисовна, ох, не дура...
На все попытки выманить её словом добрым, печенькой заморской да пупочком куриным не велась. А строгого обхождения она в жизни своей и не видывала. Токмо ласку да ежевечернюю эпиляцию спины. И чего там пониже у неё да помясистее. Девка всё-таки.
Папаша еёный обрадовался — то в одного утёнка попищит, то в другого, узурпированного. Обложился утятами что твой Кощей облигациями, и давай наяривать голожопинскую с присвистом.
А когда слюней напускал в обоих, то и петь они стали по-разному. Один бодренько так, можно сказать, залихватски, а второй — жалобно, аж захлёбываясь... будто помирает. Или кто топит его. В омуте забвения, типа. Или в дерьмище каком.
Донателла Крисовна от звуков таких и вовсе закручинилась — в стену вжалась (я под кровать фонариком светил, справлялся на предмет обсыкания), дрожит, слезьми обливается. Мёрзнет почём зря девка от собственной кротости, аж душу рвёт...
Пришлось утят из обихода нашего временно изъять. Чтобы щень под кроватью не вмэрла от огорчения.
Запрятал я водоплавающих в стол, извлёк Донателлу Крисовну из еёного утятоубежища, накормил девоньку да папашу её голожопого булкой сдобною... тут и сказочке конец.
Спят теперь голожопые. Оба. В тепле. В фуфайках да под одеялками. И мне бы пора, да работать надобно.