Там живут сюжеты

Вчера еще этот монгол был роботом. Огромным роботом. И размахивал он электрокнутом. С пролетающего над головой кончика сыпались искры, а люди вокруг стонали и гнулись точно так же, как сегодня. Только горизонт был подсвечен прожекторами бродящих по окрестностям ходунов.
С некоторых пор я внимательно вглядываюсь в новые лица — меня не покидает ощущение, что смерть заглядывает ко мне. Может быть, в сны, может — в дверь. 
Дверь в палату открывается и в нее заходит медсестра. Я ее знаю, она не имеет никакого отношения к происходящему. Она ставит мне градусник и выходит. Обычно это происходит до полуночи, значит, монгол будет со мной еще часа два. 
Отбой в отделении по расписанию в двадцать два часа, но уже часов с девяти мы можем укладываться. Кто в состоянии, конечно. Одни сразу засыпают, другие не спят. Некоторым некогда, они заняты — умирают. Кто-то играет в карты, кто-то читает. У меня не хватает сил ни на что, кроме как лежать и смотреть в потолок. И еще немножко бредить. 
Когда вечер отворачивается, ночная палата меняется. Кровать становится пригорком, заросшим густой травой, так неудобно сминающейся подо мной. Я ворочаюсь, пытаясь заснуть, но рядом появляется трехметровый монгол с огромным кнутом. Он размахивает им по-пастушески, щелкает и эхо щелчков возвращается к нам от соседних холмов, почти заглушая стоны. Стоны идут отовсюду, из соседних палат — не всем помогает обезболивающее, с подножия холма, где сотни людей ковыляют справа налево, спотыкаются, ползут, поднимаются и снова бредут неостановимым потоком. Монгол освещен красным то ли от закатного солнца, то ли от пожарищ за горизонтом. На нем синие штаны-клеш с золотой вышивкой и сапоги-ковбои тисненой кожи с загнутыми носами. 
Я ворочаюсь и никак не могу уснуть. В коридоре шумят, в какой-то палате женщины обсуждают своих взрослых детей, в холле еле слышно бормочет телевизор. Медсестра заходит забрать градусник, и я вижу через открытую дверь коридор и стол поста. Больничный коридор такой узкий, что медсестра придвигается вплотную к столу, когда я проезжаю у нее за спиной на своем кресле. Но когда дверь закрывается, он превращается в огромный круглый зал с куполом, в который, как лепестки огромного подсолнуха, выходят двери всех палат. 
Пройдет еще часа два и бред отступит, сменившись черным сном. Снов я не помню. 
Мне всегда было интересно, откуда берутся эти тексты. Нет, я понимаю, что из головы. Я же сам переношу их оттуда на бумагу или экран. Откуда они берутся в голове? 
Пожалуй, сейчас я уже не хочу этого знать. 
Месяца три назад, когда болезнь только начиналась, мне приснились рассказы. Три рассказа, несколько дней подряд. Снились не как обычные сны, отрывочно и непонятно с туманным утренним послевкусием, а полностью, от начала до конца, с внятным сюжетом, понятными героями, кульминацией и финалом. К сожалению, я догадался их записать только недели через две. За это время от одного из рассказов остались только название инопланетян — итаки. Два других остались на бумаге. 
Однако вопрос, как появляются новые рассказы, продолжал тревожить. Как вообще мозг, этот кусок живой ткани, находит ответы на вопросы, которые ему не задают. 
Когда мне было лет восемь, я загрипповал и помню, как утром обнаружил себя не в кровати, а в холодном поле на мерзлых комках земли, на которых было невозможно лежать. Я корчился, ворочался, пытаясь устроиться удобнее, а меня в то же время пытался вкатать в землю огромный гусеничный трактор. Он крутился на мне, давя своими ребристыми траками, и нещадно дымил из раскаленной докрасна трубы. Пришел в себя я, когда мне ко лбу приложил прохладную ладонь пришедший доктор. Я уже не отрубался и помнил, как он в соседний комнате разговаривал с отцом про меня, про болезнь, про кризис, про то, что теперь все будет хорошо. 
Но до сих пор не понимаю, откуда мозг придумал такой изощренный бред — трактор, поле, впивающиеся в тело сверху и снизу сталь траков и мерзлость земляных грызл. 
Вот и сейчас. Вчера робот, сегодня монгол. Они стояли на тумбочке рядом с соседней кроватью. На время тумбочка превратилась в курган, то ли с геодезическим знаком на вершине, то ли огромным бунчуком с лошадиными хвостами. Горизонт, раздвинувшийся далеко за стены палаты, был подсвечен далекими пожарищами, поднимающийся над ними дым светился багровым и алым. Розетка на стене, сквозь которую сочился свет из соседней палаты, на время превращалась в лазерный прицел следящего за нами наблюдателя. Кнут, играя, насвистывал над моей головой какой-то несложный мотивчик, монгол потел, я ворочался, пытаясь лечь поудобнее, чтобы поскорее заснуть и не попасть под кнут, лазер метался по стенам и потолку палаты, забывая, что они сбежали далеко за горизонт. 
Каждые полчаса я протягивал руку и поднимал лежащий на тумбочке телефон, чтобы посмотреть время. В четвертом часу я засыпал. 
Накануне мне первый раз почистили кровь. Воткнули в шею катетер с двумя трубками, из одной кровь забирали, пропускали через специальные фильтры, которые очищали ее от лишнего, и закачивали обратно через вторую. На доктора, который это делал, я смотреть побаивался, мне казалось, что он стоит в обнимку со смертью. 
Наверное, он действительно с ней обнимался, но только потому что боролся с ней. За меня. Надо сказать, он хороший борец. Я пошел на поправку, но был все еще в таком раздрае, что давление могло за час упасть едва ли не вдвое. 
После одного из диализов мы упали оба — и давление, и я. Как падало давление, я не помню, потому что упал на твердый пол с очень высокой кровати. 
Очнулся в совершенно незнакомой палате на странной кровати с нависающим над головой треугольным железным кольцом. В палату вошла незнакомая женщина в домашнем халате, посмотрела на меня, тут же вышла и вернулась. Вслед за ней появилась медсестра в белом халате и маске, натянула мне на руку какой-то рукав и сильно сдавила. 
Я никак не мог понять, не только где я, но даже кто я. Когда-то в армии я подобное переживал. Тогда я чуть не свихнулся, пытаясь вспомнить, кто я. Похоже, теперь у меня получилось, и я попал в психушку. Я постарался не закричать, когда рукав сдавил руку совсем сильно, но давление быстро прошло, и я перевел дух. 
Медсестра ушла, а я пытался оглядеться. Пытался, потому что не в состоянии был даже повернуть голову. Крашеные стены, белый потолок без ламп, зато с датчиками пожарной сигнализации. Розетка и лампы на стене и странное треугольное кольцо над кроватью. 
Незнакомая женщина подняла мою голову и прижала к губам стакан. Ничего не получилось, тогда она опустила в стакан трубку от капельницы (вот откуда я это знаю?) и протиснула второй конец трубки сквозь мои сжатые губы. Получилось попить. 
Я облизал губы и спросил: «Ты кто?»
Женщина скривила лицо и вышла из палаты. Видимо, я сказал что-то не то. Вечером женщина переоделась и поменяла лицо. Но точно так же пыталась меня напоить, помогала поднять голову и даже повернуться, чтобы воспользоваться уткой. 
Несколько раз заходила медсестра, мерила давление, ставила градусник. На ночь я вырубился и открыл глаза только утром. Все в той же палате психушки. Женщина опять поменяла халат и лицо, а я опять мучительно пытался вспомнить, как я сюда попал. 
Хуже всего было то, что я никак не мог понять, где я. Врач и медсестры в белых халатах. Понятно, что это больница, но картинка никак не складывалась. На стене в ногах висел огромный — в размах рук — морской компас с румбами и лимбом, дверь была нарисована на стене. При этом через нее входили и выходили люди, иногда оставляли открытой, и в нее был виден нарисованный коридор. У противоположной стены стояли нарисованные стол и стул, на котором и сидела почти все время эта кого-то мне напоминающая женщина. 
Пришел врач, пытался со мной говорить. Я с трудом, с огромным трудом, подбирал слова. Бывает, что ты знаешь слово, но никак не можешь его вспомнить. Я никак не мог вспомнить совсем простых слов. «Хорошо», «нормально», «где я». Врач что-то очень быстро говорил женщине, пришла медсестра, поставила мне капельницу. 
Потом другая медсестра, которая явно была в сговоре со смертью, ворвалась в палату с креслом на колесах, рывком сорвала меня с кровати, и, усадив в кресло и закрыв меня пеленкой, увезла, в знакомый мне уже кабинет диализа. Сил у меня не было настолько, что несколько раз я едва не падал с кресла, а на одном переходе чуть было не сломался пополам от особенно сильного удара. Я очень хотел сказать: «Да вы е@анулись!», но не смог собрать разбегающиеся буквы и только отстучал зубами: «Т-т-т-т-т-ты».
Когда меня подключили к аппарату, я уснул почти мгновенно, увидев врача, в котором был уверен. 
После возвращения с диализа женщина, которой я уже начинал доверять, попыталась меня покормить, и я с трудом проглотил пару ложек супа и попил компот через трубочку. Потом откинулся на подушку и стал ждать сон-час. Что после обеда надо спать, я помнил из какой-то прошлой жизни. Наверное, своей. Воспоминания начинали возвращаться, и меня это очень радовало. Возможно, у меня будет шанс выйти из психушки, если я вспомню куда. 
Проснулся я от того, что медсестра-убийца принесла штатив с системой и какой-то розовый пакет. Пакет она стала крепить на штативе вместо флакона и я, почувствовав, что могу говорить, спросил, что это. Медсестра сказала, что кровь. Не знаю откуда, но я точно знал, что это не кровь. Цвет был другой. Медсестра сказала, чтобы я не горячился (а разве я горячился?), докторам и ей лучше знать, что и как делать, а мне всего-то и надо, что двадцать минут полежать, пока кровь зальется ко мне в вены. 
Какие-то осколки памяти поднимались на поверхность, я возмущался, что меня обманывают, что кровь не переливают за двадцать минут, что это опасно, что я не буду. Но все было напрасно. Врач подтвердил, что это его назначение, женщина сидела и держала мою руку, а у меня не было даже сил, чтобы вырваться. Пока розовая жижа перетекала в мои вены, из-за двери время от времени кто-то выглядывал. Я не мог повернуть голову, но был уверен, что это была моя последняя посетительница. Она куталась в белую простыню и прятала за спиной косу с широким лезвием, шепча еле слышно: «Ты зоркий мальчик, молодец». 
Когда я проснулся, я понял, что все еще не умер. К вечеру я смог съесть еще пару ложек каши. Женщина опять поменяла халат и лицо, и этой женщине я доверял явно больше. Когда выключили свет, я с интересом рассматривал того, кто жил за стеной. Он тоже лежал на кровати, только выглядел чуть живее меня. По крайней мере он мог сидеть, подложив под спину подушку. Он углубился в смартфон, судя по тому, что только изредка касался экрана, что-то читал. В его комнате, за прозрачной стеной, царил полумрак, горела только настольная лампа. Мир в палате за стеной в отличие от моего был объемным и живым. 
На следующее утро начал оживать и мир моей палаты. На стенах и потолке ползали и убегали от взгляда паучки и клопы. Мелкие, такие, что только улавливались краем глаза, и снова убегали на периферию, стоило посмотреть на них прямо. По бледному потолку ползали прозрачные червяки, кое-где потолок проваливался и исчезал. Я понял две вещи. Во-первых, у меня появились проблемы с глазами, во-вторых, я понял откуда у людей берутся тараканы на полу, черти в углах и кошмары. Не все могут разумно оценить то, что видят не реальные предметы, а артефакты в глазах — повреждения, капилляры, следы кровоизлияний. И еще у меня появилось подозрение, что я не в сумасшедшем доме, слишком уж логично я рассуждал. Но я все еще не мог понять, что означает компас не стене, и почему все вокруг нарисовано. 
В это время открылась нарисованная дверь и в нее вошла женщина, которая вчера держала меня. Сейчас я уже понимал, что вчерашнее переливание не было попыткой сжить меня со свету, поэтому постарался не держать обиду. Женщина повернулась и я понял, что это моя старшая сестра. 
Когда я проснулся в этот день после сон-часа, я уже осознанно воспользовался уткой, все еще с помощью сестры. И неожиданно обнаружил, что дверь стала обычной. Я моргнул, и она снова показалась нарисованной и вновь приобрела объем через несколько секунд. Я закрыл один глаз, дверь стала нарисованной. Открыл — через секунды проявился объем. Я понял, что мои глаза какое-то время не в состоянии были синхронизироваться или просто навестись на одну точку, и поэтому я пару дней видел все плоским, будто через объектив камеры. Видимо, слишком много из головы вытряхнулось при ее свидании с кафелем. 
Этого вечера я уже ждал. Мне было интересно, как именно сестра меняет лицо. Как она меняет халат, я догадывался. Все оказалось куда проще, чем мне представлялось. На ночь пришла дежурить моя жена. И ее я уже узнал сразу. Память возвращалась. 
Этим вечером, когда я еще не уснул, парень за стеной опять уткнулся в смартфон, а жена задремала на соседней кровати, я начал читать удивительную книгу. Форматом в поллиста слегка желтоватой толстой бумаги, с короткими главками справа и большими, на весь лист слева, иллюстрациями. Книга называлась «Посев» и рассказывала вкратце историю человеческой цивилизации, ее гибель, возрождение и распространение по Галактике. Я листал страницу за странице, разглядывал картинки, читал короткие емкие главы, и удивлялся тому, что автором этой книги был я сам. 
Во сне я видел мрачную долину со скалами. Между скалами лежало огромное металлическое яйцо высотой несколько сот метров. К яйцу с четырех сторон тянулись колонны бойцов, приземистых, мощных воинов, закутанных в шкуры, закованных в примитивную броню. 
Яйцо приподнималось, открывая в подножье проемы, выпускало из них струи огня, и снова опускалось, заволакивая округу дымом. В моменты, когда огонь гас, а яйца все еще держало проемы открытыми, в них бросались не успевшие сгореть воины, чтобы быть раздавленными многотонной массой стальной яйцеклетки. 
Нескончаемым потоком тянулись воины, без устали поднималось и опускалось, изрыгая пламя и дым, яйцо. С одного из склонов на обветренную металлическую стену прыгнула крошечная фигурка, чудом зацепилась за поверхность и стремительно побежала ввысь. Чем выше она поднималась, тем лучше ее можно было рассмотреть. На самой верхушке яйца, где были видны несколько прозрачных окон, фигурка вынула изогнутый кинжал и вонзила его в окно. Кинжал прошел насквозь, и окно осыпалось толстым бронированным стеклом. Юноша проскользнул внутрь, вышел на середину комнаты и упал в стоящее там кресло. Палуба раскрылась и кресло с юношей опустилось вниз. Яйцо перестало дрожать и подниматься. На стенах загорелись огоньки, что-то зажужжало, закрутилось, что-то включилось. Еще через несколько минут раздался голос: «Активация прошла успешно», и я понял, что стал свидетелем описанной в моей книжке заключительной стадии Посева, создания очередной расы потомков человечества, одной из сотен тысяч, которые заселили Галактику после нас. Мне представилось, что именно людям суждено стать теми Предтечами, на встречу с которыми они так надеялись, и следы которых искали на протяжении тысяч лет освоения окружающих звездных миров. 
Проснувшись, я разглядел и компас на стене. Им казалось висящее на спинке кровати полотенце. Кровать оказалась специальной ортопедической, с системой подъема пациента. А палата — той самой, в которой я пару недель назад встречал монгола-гиганта. 
Я ждал завтрака и думал, откуда приходят сюжеты. Представлял параллельные миры, в которых реализуются бесчисленные возможности наших жизней. Где ответы на заданные тобой вопросы могут получить твои двойники. Где реализуются любые твои желания, влияя в том числе и на двойников тех, кого эти желания касались. Иначе как бы знакомой могло сниться, что она получает от меня сообщения, если я только собираюсь рассказать ей свои сны? 
Пожалуй, я уже не хочу знать, откуда берутся мои рассказы. Боюсь, мне это может не понравиться, а кому-то из моих двойников стоить здоровья или даже жизни. Лучше я буду продолжать поражаться уникальности и единственности мозга. Этого полуторакилограммового куска жировой ткани, с сотнями миллиардов клеток, с триллионами связей между ними, который единственный способен вместить в себя всю Вселенную, и даже еще чуть-чуть творить. 
При всей своей уникальности мозг в состоянии понять другой, столь же уникальный мозг. Договориться о системе образов и понятий, чтобы обмениваться друг с другом информацией. Зрительной, слуховой, образной, абстрактной. Напрямую и через пространство-время. 
А я пока учусь рисовать углем, ведь те иллюстрации в книжке, которую я листал во сне, были выполнены углем. А их, как я помню, я тоже рисовал сам. 
И немного боюсь, что тот, другой я, все-таки захочет узнать, откуда берутся наши рассказы.