Хорошее место «Л. блю»

моему дорогому J посвящается

И в наших взглядах — образы друг друга, А в них — простые, верные сердца. Где лучше нам найти два полукруга, два полюса и дваполукольца? Не смешивает вещи смерть равно, Пусть на двоих одна любовь нам, Но... тебе и мне жить вечно суждено... («Тристан и Изольда»)

Устав петлять по серпантину, дорога в очередной раз капризно вильнула боком, и Игорь, повинуясь её прихоти, плавно вывернул руль. Еще немного, и в фокусе зеркал замелькала разметка, складываясь то в лесенку, то в ёлочку. Эти узоры, при должном настроении, легко можно разогнать рукой или просто притушив взгляд. Белый шум, как и белые полосы улеглись. Они открыли двери, вышли из машины и продолжили путь пешком.

Малина сняла туфли, с наслаждением впитывала затёкшими пальцами тепло мягкой хвои. С каждым шагом метры, капель времени, физика мягкого и твердого, утихающие комариным писком отголоски проблем оставались всё больше за спиной, как и забытые в машине сигареты, сумочка, ненужные ключи от ненужных дверей. Встречный ветерок неизвестности срывал с них шелуху одежды, кожи, сути, мозоли придуманных личин и масок.
Завернуть за ближайшую сосну было все равно что хлопнуть лбом по выключателю в темной комнате. Новый мир выпрыгнул из табакерки со свечами на зажженном торте и возгласом: «Тадаам!»

Игорь и Малина взялись за руки, распахнув себя открывшемуся виду. Ощущение узнавания, возвращения стекало на них с лазурного неба. Над горизонтом висели две огромных сиреневых Луны. Малину больше всего удивляло, что у неё нет удивления встретить здесь кукольный мир своего детства. Всё было так привычно, знакомо, возможно, благодаря невидимым нитям, что тянулись прямо из её груди к причудливым существам и вещам. Они видели перед собой город, где улицы повиновались движению мысли, и вели туда, куда нужно. Точек А и Б не существовало в принципе, и если хотелось попасть куда-то, то ты уже была там. Удобные дома смотрели благосклонными глазницами, приглашали пожить в себе, в себя, из них выглядывали симпатичные уродцы, подмигивали, чудом удерживаясь в расплывающейся форме. Тонкие модницы ходили на головах, отчего их одежды задирались в разные стороны, обнажая суть из стихов, сердечек, ванильных конфеток и шпилек. Мужчины старались выглядеть грубыми, важно надували обвисшие щёки и закусывали губы, чтобы не лопнуть от смеха.

Пустота, наполненная до отказа бесподобным. Необъяснимость, разложенная для понимания на атомы до такой простоты, что можно пощупать пальцами, так ничего и не поняв, но сразу впитав всем телом животное знание, как молоко матери. Откуда-то лилась музыка, заполняла пространство, все свободные щели, поры, она заменяла воздух и при вдохе было видно, как музыка серебристой водой вливается в альвеолы легких. С неба падали огромные камни, мягко касались земли, отскакивали, превращаясь в тысячи необходимых вещей, слов, или мыслей. Их сбрасывали на город дети, гуляющие на радуге, — они их выдували из банок с мыльной водой, с трудом гурьбой подтаскивали к краю радуги и переваливали вниз, хохоча и танцуя. 

Пробегающая собака с притворной злостью цапнула Малину за руку и лишь клацнула зубами. Малина отдернула кисть, стараясь ощутить боль, улыбнулась Игорю. 
—Ты Эгрегор.. — она очертила пальцем его лицо, удивляясь, будто впервые увидела. 
— А ты Мальвина.. — он поцеловал ее в губы, — мой любимый лук Купидона.
— Что дальше? 
— Что дальше? — он задумчиво повторил ее вопрос, — а что может быть дальше? 
— Тебе чего-нибудь хочется? — спросила она.
— Ты знаешь, я сам пытаюсь это понять, — улыбнулся Эгрегор. 
— Прикинь, я знаю здесь всё, даже до тебя ещё. — Малина обвела взглядом насыщенное окружающее, бурлящее красками, динамичными персонажами. — Трудно представить, да? Вон, видишь, едут немцы в коляске. Видишь? С пулемётом, в касках, все дела, как надо. Их лица печальны от привкуса смерти. Они мои. Я помню их пули.
— Да правда, штоле? — Он скосил на неё ироничный взгляд.

— Да, всё, до мелочей. Босиком по снегу, в рваной шинели, руки связаны, окровавленная повязка на голове, в зубах моих сигарета. Сзади гогочут Ганс и Фридрих, держат меня на мушке. Я бреду в бреду, вот он бруствер, внизу обрыв и река Урал... не переплыть. О, как грустно тасуется колода в этих краях. И вот уже пули, пули рвут шинель, мои мягкие ткани пронизывает боль, сладкая горечь разлуки вырывается из меня вместе с песней, и летит куда-то к небу, к Луне.

— А я склонен поверить, Мальвина, — сказал Эгрегор, ритмично покачивая головой под звуки благодатного рейва, гуляющего по его прозрачному телу, — твой пример настолько заразителен, что я вижу в нём подтверждение своей максимы о том, что люди делятся всего на два вида. В случае с немцами, это те, кто ведет на расстрел, и те, кого ведут. А для меня всё проще и сложней одновременно. Один вид людей с рождения уносит от земли, их мало что держит здесь. Их может унести к чертям собачим легчайший ветерок надежды, мелодии, любой, взболтанный в мозгу коктейль из чувств. И чтобы допеть, они вынуждены якорить себя, притормаживать, кто во что горазд. Кто якорится семьей, детьми, серпом по венам, по яйцам, кто оскотинивается и вешает на себя вериги привычек, натирается грязью, чтобы быть как все, как у людей. 
Другой вид ползет из земли. Из-под камней, как змеи на солнце. Им не хватает тепла, их дело стрелять, им нужен сок тех, кто живее. Но мне кажется, именно здесь, именно сейчас мы одни. 
— Смотри! — он раскинул руки и немного приподнялся над землей, покачиваясь перед Мальвиной как опухший, медленный жук, — земля, прощай! Давай, иди ко мне, Мэл! Ну!
Она вслед за ним расставила руки в стороны, встала на носочки и оттолкнулась. Это оказалось легко. Они взялись за руки. Они обнялись. Им было не скучно. 
— А ты помнишь, что именно здесь мы и познакомились? — спросил он, медленно кружа ее и придерживая за пальцы.
— Что-то такое припоминаю, да! Но как ты меня узнал? 
— Та проще простого, тут ведь глаза не нужны. Вон, смотри, идут слоны на тонких ножках. Твоя любимая картина, между прочим. Как думаешь, кто это? 
— Это может быть кто угодно.. Твои одноклассники? Или мои бывшие мужья? 
— Правильно! Но в данном случае, это просто стадо слонов на тонких ножках, — засмеялся Эгрегор, — они идут будить Дали, который умер, но ещё не знает об этом. Ты же помнишь, что время и расстояние это не здесь, совсем. Когда мы снова будем маленькими, я снова по ошибке дерну тебя за косичку, а ты огреешь меня лопаткой. А потом будешь угощать меня пасочкой из песка в своей песочнице... 

— Игорь, кажется, нам пора, — сказала Малина, опускаясь на землю, — нас ждут уже.
— Ну зая... — он посмотрел на неё с сожалением, — ты неисправима. Ладно, как скажешь. — Махнул рукой, опускаясь рядом, — давай прокатимся. Твоя упертость достойна награды, о мой нежный Сизиф. 

*

Устав ползти сквозь лес, дорога в очередной раз вильнула на серпантине боком, и Игорь, повинуясь её прихоти, плавно вывернул руль. Малина положила ладонь ему на колено.
— Ну не гони, заяц, я хочу рассмотреть.
— Да что ты там не видела? — буркнул Игорь. Они проезжали мимо кармана, в котором колёсами вверх еще дымился разбитый кроссовер. Точь-в-точь. У него были открыты все двери. Мигала светомузыка полицейских машин, вокруг сновали менты с блокнотами, другие педантично что-то измеряли рулетками. Стояла «скорая», санитары неторопливо вытаскивали носилки. Один опер дотошно вынюхивал факты возле переднего пассажирского сиденья. 
— Нет, ну как он на меня смотрит, а! — недовольно хмыкнула Малина.
— Без уважения? 
Она ткнула его в плечо.
— Чо ржёшь, дурак. Да, без уважения. Его бы так, я бы тоже посмотрела. 
— В следующий раз проедем ближе, можешь пульнуть в него чем-нибудь. Как в «Интерстеллар». Подашь ему знак, чтоб не тупил, а лучше бы выяснил, схуяли вдруг лопнула трубка тормоза на ровном месте. 

Они медленно растяли, чудом не зацепив ни одну из стоящих служебных машин. 
Да и не мудрено.
— Все таки жаль, — нарушила долгое молчание Малина.
— Да, наверное, — Игорь безразлично пожал плечами, — очень жаль.