Я буду ждать тебя вечно (окончание)
Нет, наш джаз-фестиваль не закончился, прервался на антракт, зрители ушли в буфет, участники, зализывая раны, готовились к финалу. Последний акт всегда не интересен, победители все равно уже известны. Но, пора начинать! Вышел конферансье, поправил «бабочку», и как заорет мне в ухо!
— Проснись, индюк! Пропойца! Очнись, пищит твой дурацкий телефон мобильный, который на улице-то вытащить стыдно! Звонит она, что бы сказать, что хочет встретить с тобой Новый год! Радуйся, твоя очередь!
Опять ее квартира, мы пакуем вещи, я привычными движениями сматываю провода от телевизора. Продукты на праздничный стол уже в сумках, осталось купить водки и «Шампанского», ждем такси. Телефонный звонок, Вера сняла трубку.
— Егор звонил, едет сюда, подарки везет.
— Ну, а ты чего?
Молчит. Я смотрю в окно на осточертевший пейзаж, ледяной дождь царапает стекло. На кухне вонь неясного происхождения, может крыса сдохла за газовой плитой. Пустые бутылки под столом после вчерашней пьянки, забыл выкинуть. Зараза, как тошно все.
— Дима, может не надо ничего, а?
— Как хочешь.
Такси везет меня одного на Елизаровскую.
Вся эта зима пролетела в беготне друг за другом. Метафизические ночи, мегалитры «Бурбона», откуда его столько, ведь денег давно уже нет.
— Дима, ты уходишь? Дима, а как же я?
Двери хлопают так, что звенят стекла в подъезде. Бегу на автобус. Все! Что бы я еще раз, здесь!
— Пошла вон, сучка! Пиздуй, я сказал!
— Дима, я не могу сейчас, ну прости.
Она оседает на пол в обнимку с пакетами, у меня в коридоре, плачет в кулаки, щеки черные от краски для ресниц. Я раздеваю ее, не расстегивая пуговиц, укрываю одеялом.
— Я представил, вот ты сейчас уйдешь, и я один в этой квартире. Нет...
— Я никогда больше не уйду.
Жалкие вещи, которые она забыла у меня — кофта на гигантских пуговицах, нищая косметика, грязные джинсы без «жучка» на молнии, пустой кошелек с календариком и Олиной фотографией. Слезы сами ползут по щекам, мы слишком много плачем в последнее время...
Ночь. Метель. Вера сказала — залезу в квартиру к родителям, ключ есть. Возвращается со ста рублями и черствой буханкой хлеба.
— Предки спят, я на кухне пошуровала маленько. Есть еще кости, поруби, я суп сварю. Подожди, был сыр еще, нету...
— Сыр?
— Да, сыр, грамм двести, ах ты черт!
— Ты могла потерять все что угодно, только не сыр!
Я выталкиваю ее на лестницу, сам одеваюсь. Мы ищем сыр. Наши следы единственные на выпавшем за ночь снегу. Четыре часа утра.
— Хуй с ним, пошли в ларек.
Я валяюсь на диване в куртке и ботинках, Вера на полу.
— Дима, плохо мне, мама...
Свет люстры режет глаза, язык не шевелится...
— Я умираю, у меня кровь везде, Дима!
...Разбудили голоса, дверь мы тоже забыли закрыть, Мила кричала:
— Она же не ест ничего! Только винище херачит!
Когда все стихло, я бросаю квартиру открытой, шатаясь и падая, иду на автобус, еще темно, утро. Где-то в окнах прячется от меня Егор.
— ...Скажи, я тебя люблю. Ну, говори! Не отворачивай свою харю медвежью.
— Вот сволочь.
— Говори. Я. Тебя. Люблю. Ну?
— Сказал уже, отвали.
— Еще раз, я плохо слышала.
— Я тебя люблю. Все! Ай, больно же!
— Налей мне, пожалуйста. У тебя фотографии с собой?
— Нет.
— Хочу туда, слышишь? Давай уедем, только я самолетов боюсь.
— Ты лучше квартиру обменяй, здесь тебе жизни не будет. Господи, сколько можно было уже всего сделать — ремонт, мебель эту бомжовскую выкинуть. Что мы за люди?
— Нет, лучше уехать отсюда на веки вечные...
— Уедем. Я заработаю за лето, и уедем, только сначала поженимся.
— За что ты меня любишь?
Казалось, весна опять была нашей, я каждый вечер покупал куриный окорок и килограмм апельсин, откармливал Веру по рецепту Милы. Еще Вера пила французские таблетки от алкоголизма, и устроилась на работу в ларек у станции метро...
Первого мая забухал на рынке с охранниками, приехал поздно. Вошел в квартиру, дверь была не заперта, на кровати спала Вера, одетая, рядом храпел Егор, на кухне, на полу валялся еще один «брат». Я налил «Бурбона» в последнюю в этом доме чайную кружку, сделал два глотка, и хлопнул в дребезги несчастную кружку об стену. Егор захрапел еще громче, Вера застонала, но так и не проснулась. Прощай. Прощайте все, спасибо за внимание.
Снова июль и бессмысленная тягучесть летних дней, почему мне всегда так плохо летом? Иду с работы по улице, где углы домов сточены нашими тенями, мир плавится в слезах о тебе, даже время не лечит. Боль не ушла, лишь отступила за горизонт подсознания, стоит уколоться хоть о слабое воспоминание, и все, плотина прорвана. Почему ничего нельзя сделать? Я так устал.
Старая «nokia» молчит неделями, подзаряжаю батарею, таскаю его всегда с собой, хотя давно купил себе новую «3310», последнюю модель. И жизнь продолжается и пусть старый телефон спит пока, я верю в чудо...
— ...Але?
— Привет.
— Как ты?
— Нормально...
Она замолчала, я видел ее перед собой, как она сидит на диване, смотрит в окно, перекладывает трубку из одной ладошки в другую, поправляет волосы.
— Какое-то эхо, как с того света.
— Не знаю, связь такая.
— Ты работаешь? Я завтра приду на рынок, дело есть.
— Какое еще дело? Вера...
— Завтра. Все, жди.
...Серые облака проплыли над рынком, разродились коротким дождем, солнце выглянуло и спряталось за купола Троицкого собора. Проявилась радуга жирная, многоцветная. Бабки вышли из церкви, громко треплются у ворот, махают палками, целятся в меня резиновыми набалдашниками.
— Где вот они работают? Сидят, торгують!
— Расплодили черножопиков!..
Понедельник, в палатке «американские колготки» Марина кабардинка, со своими «тренировочными» шароварами и колючими рубашками. Все сегодня выходные — Алмас, Гришка, Наташа, Таракам — Муравьям.
Вера ворвалась на рынок, бросила мне на колени кожаную, дамскую сумку, и плюхнулась на баулы.
— Ты что, замуж вышла?
Я с нахлынувшей вдруг тоской разглядывал ее — дорогая, лайковая куртка, джинсы, явно не с рынка, замшевые ботинки, эта сумка, все чистое и новое.
— Я квартиру продала.
— Что?
— И больше не пью. Сядь. Стоишь, как негр с подарками.
— И что дальше, Вер?
— А дальше, мы едем к твоим друзьям.
— Надо выпить, пойду в ларек, возьму чего-нибудь.
— Давай быстрее.
Я обошел наполовину пустой рынок, выпил маленькую кружку пива в трактире, украдкой перекрестился на синие купола церкви, спасибо Тебе, туфта все это, но все равно — спасибо. Надежда, хоть и на час, это маленькая жизнь.
Вера успела продать кроссовки, мужик их даже, наверное, не мерил, они оба смеялись.
— Ну, удачной торговли.
— Спасибо, и вам тоже...
Протянул ей банку с лимонадом.
— Сейчас-то где живешь?
— Нигде. Утром отдала ключи, и вот к тебе. Смотри сюда.
Взвизгнула застежка-молния, ее сумка была набита деньгами.
— Дура, да не свети ты так. Убери.
— Нам хватит?
— Ты больная, всегда это говорил, и не только я. Надо дать тебе по башке и в люк какой-нибудь выкинуть...
— Дима, поцелуй меня.
Я не успел ответить, кабардинка, вдруг стала резво паковать свой трикотаж, мелькнули за забором милицейские туловища, раздался вой сирен. Администратор выбежал из павильона.
— Так, домой! Сейчас бомбу будут искать!
— Опять...
— Шевелитесь! Не то все бросаем, и на Измайловский, ждать.
— Верка, помогай!
— Яволь!
Мы быстренько покидали все в баулы, я погрузил товар на телегу и покатил за ворота. Милиционеры проверили документы и поводили металлоискателем. Быстро отпустили.
— Где твой склад?
— В следующем дворе, ты же была, вроде.
— Ты меня с кем-то путаешь, с Наташей, наверное.
Я еще по привычке не верил в реальность происходящего, не верил ей, этим деньгам, слишком все стремительно и хорошо...
Да, едем. Здесь меня ничего не держит, матери похуй, куда я и с кем, далеко ли. Жене, скорее всего тоже, все равно алименты плачу кое-как. Позвонил Наташе, что бы пришла за ключами от склада и сегодняшней выручкой. Сказал, что буду ждать ее на почте, и завтра на работу не приду, и послезавтра, и больше никогда не приду. Наташа ничего не поняла.
Еще надо обязательно дозвониться до мужика, у которого я снимаю комнату на Елизаровской. Скажу, что ключи оставлю соседям, ему я ничего не должен. Идти туда совсем не хотелось, слишком много слез там было пролито, снимем жилье где-нибудь в Озерках, сегодня же, денег навалом. Будем оформлять бумаги на выезд, понятие не имею, как это делается, ладно, увидим. Сумку с деньгами я повесил через плечо, прижал к животу. Мы сидели на стульчиках в зале «Почта — телеграф».
— ...Подала документы еще в апреле, все готово, надо только подумать, как тебя взять с собой, не передумал еще на мне жениться? Митя?
Вера обняла мою руку, качала ногой.
— Прикинь, по еврейским законам, меня сразу заберут в армию, я буду ходить в каске и бить всех дубинкой...
Мне было не по себе, волшебное и в то же время тревожное ощущение какой-то потусторонности. Кто-то клетчатую сумку оставил у дверей, эти две бабы нерусские только что нарисовались, мужик в костюме бланк заполняет.
Неожиданно, пришел Алмас с земляками. Нас он не узнал, Вера сразу наклонила голову, уставилась на свои коленки. Слышу разговор:
— Ну что нашли бомбу?
— Какая бомба ебиомат, опять кто-то пошутил.
Алмас купил конверты и ушел. Вера облегченно вздохнула, я протянул ей руку.
— Ну, что пойдем и мы, Наташа, наверное, уже где-то рядом.
Я посмотрел на электронные часы над стеклянными дверями — 11: 59...
Тадаааххх!!!
Земля подпрыгнула, треснула пополам! Огненная пружина выкинула нас на трамвайную остановку. Легкая Вера улетела дальше, пионерские галстуки пламени рванули вверх из всех четырех окон «телеграфа», перевернутый на спину чей-то автомобиль в ужасе крутил колесами, сыпался на землю мелкий мусор. Вера вскочила и побежала в сторону Фонтанки, я, ковыляя, рванул за ней. Догнал во дворах, где наши склады, мы в обнимку полетели в заросли лопухов и черной сирени.
— Тихо, тихо, Вера, все хорошо...
Она уставилась на меня, словно видела впервые, я сам не слышал своих слов, в голове сломанное радио.
— Ой...
— Тихо, тихо, все в порядке, мы живы.
Я крепко прижал ее к себе, поднял на ноги, вышли на набережную...
...Водитель разбудил нас у моего дома на Елизаровской. Ночь, мне не уснуть, зато вернулся слух, заткнулось радио в голове, ночные новости по телевизору, в сотый раз передавали сегодняшнее происшествие.
— Ты меня слышишь?
— Да, и мне страшно.
— Семь человек...
— Кошмар.
— Ты деньги не потерял?
— Нет, на месте, только телефон из кармана вылетел, а ты свои бумаги драгоценные?
— Чудак, документы евреи носят на груди, в потайном кармане. Хорошо, что деньги тебе отдала. Дим?
— Ну, чего?
— Знаешь, что произошло? Ты для всех теперь умер...
— Вот радость-то.
— Теперь не надо прощальных речей, что-то объяснять. Это мои думают, что я уже на том берегу, мне легче, меня давно уже нет.
— Да, слиняла ты резво, думал, не догоню.
По телевизору пожарники запихивали носилки с трупами в машины «скорой помощи», в толпе мелькнули знакомые лица с рынка, я даже улыбнулся.
— Не по себе как-то, я все-таки потом позвоню матери.
— С того света? Они найдут твой телефон, Наташа знала, что ты был на этом телеграфе. Ты умер, слава Богу!
— А уезжать как?
— Не знаю.
— Ладно, надо все хорошенько обдумать.
— Думай, а я посплю пока.
...И снится мне, как проснулись мы и сразу стали собираться, как будто нас где-то ждали. Вышли из подъезда на Измайловском проспекте. Ни одной живой души вокруг, все разбежались, попрятались куда-то. У «телеграфа» стоял высокий человек в странной белой одежде, он держал за руку ребенка. Я без очков ни хрена не вижу, Вера тоже сощурилась, как от солнца.
— Бомж какой-то...
И, вдруг, она побежала вперед.
— Оля!
Чуть не сбила девочку с ног, схватила ее в охапку, заныла. Я смотрел во все глаза на ее дочку.
— Мама, пойдем, я покажу дорогу.
Апостол подошел ко мне.
— Ступай, мне надо ждать остальных.
И уже сверху вижу фрагментами, разбегающимся пунктиром, стали появляться предметы и люди. Тележка с мороженым, охранник у ворот что-то говорит в рацию, милиция, цыганки, медленно ползут трамваи...
Хлопок. Залпом четыре вспышки из окон «телеграфа», подпрыгнула, перевернулась машина, и наши с Верой туловища на рельсах, нелепые и некрасивые. Наташа и Алмас бегут к нам во все лопатки. Какими близкими они казались мне в эту минуту.
КОНЕЦ