Я буду ждать тебя вечно (начало)

У ворот рынка грузчики Вовочка и Масяня пердели с похмелья и чихали от яркого зимнего солнца.

— Бля, нажрался вчера...

— Адчжхы-ы-ы!!!

Маленький Вовочка жахнул, как из гаубицы, азербайджанец Алмас выронил тряпки, матюгнулся в свою палатку, повернулся к грузчикам, закивал башкой, мол, будь здоров, дорогой.

Гришка «американские колготки» уже торгует, небольшая толпа у его прилавка. Вижу оптовичку тетю Лампу, с ней вечно возня. Лампа не доверяет калькуляторам, любые суммы считает в уме. Кричу Гришане:

— Покурим?

— Сейчас...

В туалете радиоприемник пропиликал восемь утра.

— О, китайцы идут. Здравствуйте товарищи гуманоиды, нихау.

Китайцы радостно кивают в ответ.

— Нихау, нихау, мянь — минь.

Гришка чиркнул зажигалкой.

— Торговал в прошлый понедельник на дальней точке, как американский солдат во вьетнамском плену, весь день — хуянь-мянь.

Все, народ попер. С банками, бутылками, мужики нарядные, в галстуках. Наташа пришла. Помогаю ей выставлять товар, краем глаза вижу, меня разглядывают сквозь алмасовские тряпки, делаю вид, будто не замечаю.

— Натаха.

— Шо тебе?

— Да не ори. Кто там у Алмаза?

— Продавца взял, два дня уже работает.

— Как зовут?

— Вера или Вероника. Что для вас дама? Выбирайте, все размеры есть...

Пошел снег, повалил хлопьями. Приехала милиция, сразу доебались до нерусских:

— Где паспорт?

— На складе забыл, чэсно.

— В машину.

— Э-э-э-э-э...

Слышу:

— Ты и есть тот самый Дима?

— Что?

— Три дня тут работаю, все только и жужжат: Дима, когда же Дима? Я — Вера.

— Очприятно...

Вспыхнули гирлянды ламп на копьях забора, народ повалил в обратном направлении. За воротами истерики:

— В трусах будешь ходить!

— Я, между прочим, тоже работаю...

Смех, рев, трещит скотч. Я покатил телегу на склад, когда вернулся, наш ряд опустел, только дворники скрипели лопатами...

Все наши ужинали в кафе на рынке, ждали меня.

— Дима, наливай себе, — приказывает Алмас. Мой стульчик единственный свободный, больше мест нет. Cтол заставлен пластиковыми стаканчиками, водка, коробки с соком, пепельницы, Наташа смотрит на меня, в ее глазах ярко отражается люстра...

Алмас завтра едет в Москву за товаром.

— Наташа, что тебе привезти?

— Привези мне аленький цветочек.

— А, что это за модел?

Все хохочут, Алмас обнимает Наталью.

— Поехали с нами.

— Что мне за это будет?

Алмас вскидывает руки и орет:

— Все сокровища Троицкого рынка брошу к твоим ногам!

— Мне нужно только одно сокровище.

Снова бенгальские огни в глазах...

— Год я его охмуряю, охмуряется почему-то дядя Алмаз.

— Прекрати.

— Вот так всегда.

Кафе закрывается, непривычно вымерший рынок притих до утра, ветер гоняет по заснеженному асфальту пустые коробки, хлопает козырьками опустевших палаток. Сторожа запирают за нами ворота, Алмас идет к стоянке такси, прощаемся с ним до завтра, идем к метро.

Людской круговорот у «Техноложки», Гришка пропал, не попрощавшись, я беру Наташу за руку, продираемся к ларькам. Хочу взять пива, Наташа мотает головой.

— Все, я пошла.

— Давай, до завтра...

Она живет у Московского вокзала, две остановки на метро, всегда покупает жетоны, карточку боится — вдруг, кассирша спросит паспорт, регистрации нет, милиции вокруг...

Обиделась. Каждый день я обещаю, что сегодня, обязательно. У нее строгая хозяйка, у которой она снимает комнату, уехала на две недели. А мы с Наташей никак не можем договориться. Что поделать, я не хочу никого, когда пьяный. И ничего, кроме этих банок с газированным алкоголем...

 

...Утром Вера, стояла у ворот, курила, рукавички болтались на резинках.

— Привет, кого ждешь?

— Стакана своего, сказали, ушел на Апражку...

Она называла Алмаса Стаканом, потому, что тоже граненый.

— Э, чай — кофе, сюда!

— Ай, брат, что будешь? Кекс, булочка?

— Налей нам два чая, коньяк есть?

Вера выпила и, почему-то замерзла.

— Давай еще полташку.

— Стакан идет!

Алмас приперся с набитыми сумками. Они до вечера сидели у себя в палатке, перебирали, считали новый товар.

— Вот это называется, биля, чо написано, блузон открытый! Пять штук.

— Знаю, мать писала, отец звонил.

— Ты — блатная.

— Блатную жизнь люблю, а воровать боюсь.

Пришел мой начальник, сказал, что Наташа на родину уезжает, чего-то там с матерью.

— Поторгуй недельку, продавцов нет, все болеют.

Вечером Вера догнала меня на перекрестке.

— Даже не попрощался.

— Завтра же увидимся...

Первая Красноармейская, широкая, как Невский проспект. До метро далеко, мы спустились в подвальчик «Дагвина». Этой зимой появились: «водка-клубника», «малина», «дыня», «апельсин». Я купил нам по баночке «клубники», самая приятная смесь. Вера взяла меня под руку.

— Чего молчишь?

— Ты не замужем?

— Была... дочка с бабушкой живет. Я же работаю, а ее из школы забрать, кормить, уроки. Мне не успеть.

— Я тоже был женат, сыну шесть лет.

— А сейчас с кем?

— Тебе-то что?

— Не хочешь, не говори.

— Один живу, иногда у матери, когда жрать нечего.

— А Наташа? Все кудахтала — Димочка, Димочка, скорей бы Димочка.

— Мы с ней больше года в одной палатке...

— Деревня.

— Натаха-то? Сейчас еще ничего, помню, как-то тетка ходила по рынку, «Ив Роше» предлагала, ничего такая косметика, говорят, дорогая. И Наташа себе пудру заказала за двести рублей, как сейчас помню. Я ей — Наташ, ты в чем зиму стоять будешь? Она глаза вылупила, а шо тут холодно? Конечно, говорю, минус тридцать бывает. Ой, шо делать? С земляками посоветовалась, взяла себе валенки с калошами. Приходит тетка «Ив Роше», улыбается, коробочки достает вот, девушка, я вам принесла, как просили, выбирайте. Наташа покраснела и говорит — я не буду у вас пудру брать, я себе уже валенки купила...

— Ты с ней спал? Ладно, не ори только...

В метро она вошла в вагон, улыбнулась и исчезла вместе с электричкой в туннеле. Я сплюнул на рельсы и пошагал на свою платформу.

 

Утром пьяный грузчик чуть не снес наши палатки, он держался за свою телегу, груженая телега ехала сама.

— Вовочка, ты пять ночевал в «Мани — Хани»?

— Эй, билля! Народ подавишь...

Через пару часов у меня карман распух от денег, надо будет посчитать. Вижу, Вера тоже впаривает мужские свитера, джинсы, шарфики. Алмас вышагивает за спинами и хлопает в ладоши:

— И сниться нам не грохот аэродрома...

Но без Наташи не поется, свалил куда-то с земляками. Вера вылезла из палатки, прикурила сигарету. Под глазом фингал.

— С братом вчера поговорили, милицию вызвала, его забрали.

Она вручила мне бутылку водки.

— С праздником.

Набежали покупатели. Алмас больше не появлялся, Вера сама собрала товар, грузчики увезли баулы в камеру хранения. К вечеру все были пьяные: покупатели, продавцы, милиционеры.

— ...Если хочешь, поедем ко мне.

— У тебя брат.

— Нет никого, я звонила из кафе, уехал к себе.

...Помню кривые шеренги ларьков, розовые баночки с «клубникой» одна за другой, Вера с кем-то ругается по телефону у игровых аппаратов. Долго ждали автобус, народу битком, я успел занять одно место, она села ко мне на колени.

За промерзшим окном мелькнула панорама площади Победы, гостиница Пулковская. Соскользнули вниз гирлянды виадука и, сразу чернота, как в ночном лесу. Пассажиры висели над нами, держась за поручни, кто-то слушал плеер, хлопала едва слышная музыка, автобус мчал без остановок. Куда еду? Зачем?

Я сжал ей кисть, ее ладошка приветливо обнялась с моей. Автобус сбросил скорость, притормозил и распахнул двери, всего лишь на секунду. Я успел разглядеть заснеженное поле, фиолетовое небо и голубой горизонт — слабое зарево города, далеко-далеко отсюда.

— Следующая — Пулково.

— Выходим.

С нами вылезло пол автобуса, Вера с кем-то здоровалась. Народ ручейками растекался по тропинкам к пятиэтажкам. Люди гуляли с детьми, собаками, у павильона «24 часа» топтались защитники отечества, передавали стаканы, хохотали. Ее дом крайний, самый последний.

...Смотреть по ящику было нечего, одни концерты по всем каналам, да кино про немцев. Я прогулялся по комнате. Сервант без стекла, на полочке сервиз, стопка тарелок, рюмки, нелепая фарфоровая супница, пачка квитанций, фотография девочки лет шести в костюме гусара. Книжная полка с учебниками для младших классов, шкаф, кровать в углу, диван и телевизор.

— Это дочка?!

— Оля! В старшей группе!

— Давай свои макароны, жрать хочу.

— Иди, дуршлаг подержишь.

Мы поели, посмотрели фотоальбом. Заглохли голоса на улице и лай собак. Потом по очереди помылись, я долго грелся под душем. Вера успела расстелить кровать, переоделась в желтую фланелевую ночнушку, села в кресло с баночкой.

— Ложись, я еще телевизор посмотрю.

Кружилась голова от «клубники», зарылся под одеяло и зажмурился. Огненные круги, будто табачные кольца фокусника, телескопически уменьшаясь, складывались в одно яркое, оранжевое пятно. Не сблевать бы. Я и не заметил, как она легла рядом. Руки быстро нашли все, что нужно. Эти мгновения я потом буду помнить до самой смерти...

 

...Вернулась Наташа, я взял несколько дней выходных. Пришел в понедельник, в этот день тишина на рынке, у многих выходной. Гриша, приветствуя, поднял стаканчик с чаем.

— Здарова, — говорю, — как здесь, все живы здоровы?

— Тебе эта подруга ничего не должна?

Я сразу понял о ком речь.

— В субботу не вышла, Алмаз полдня товар считал, пять тысяч минус. Звонила ему, плакалась, что у нее квартиру обокрали, то ли отец умер.

— Не, ничего не должна. Ладно, пойду за товаром, Наташа придет, скажи — я здесь.

Отбарабанил дождями месяц апрель, мы попрятали до следующей осени валенки и теплые шапки. На рынке кто-то нашел бомбу в пакете, милиция выгнала всех за ворота, на Измайловский проспект.

Я звонил Вере несколько раз, там брал трубку какой-то мужик, и говорил, что ее нет.

— А когда будет?

Гудок. Брат, наверное, ну и плевать.

Она позвонила сама.

— Привет, ты рад?

— Достучаться до небес.

— Скучал?

— Что случилось, Вера?

— Потом расскажу, Стакан меня спрашивал?

— Да ну, первый раз что ли.

Помолчали.

— Дим?

— Ну, чего?

— Давай встретимся, я буду у метро через полчаса.

— Через час!

— Хорошо, через час.

...Утро долго не наступало, Вера спала без подушки, свернувшись в фасолину у меня под мышкой. Я смотрел в черную бездну окна и прикидывал, что мне делать со всем этим счастьем. Вчера я почувствовал себя счастливым, на одно мгновение, на заднем сидении такси, когда машина летела по ночному Московскому проспекту и Вера сидела рядом, держала меня за руку.

С рассветом пришла весна настоящая, грохнуло плюс четырнадцать по Цельсию. Весь последний снег потек ручьями, мы вышли на улицу, искать по магазинам наш любимый «Напиток Кофейный».

В «Универсаме» в аптечном отделе над полочкой с презервативами табличка — «для души».

— Может по пиву? Для души.

— Для души. Давай. 

Я жарил пельмени, Вера разливала по чашкам «Кофейный»...

— Поел — подобрел?

— Почему?

— Весь день орешь на меня.

— Я любя, пойдем, полежим, чашки возьми.

— Ты следующую неделю работаешь? Не знаю, что буду делать, звони мне каждый вечер.

— Да ладно, всего неделя.

— Знаешь, что? Надо переезжать ко мне и жить по-человечески.

— А брат твой?

— Если Кузя будет знать, что я с кем-то, он не сунется, ему есть, где жить. Я хоть порядок наведу. Ты, что замолчал, Дим?

— Сережки сними, все лицо мне расцарапала.

— Скажи, что ты меня любишь, нет сначала скажи...

Вера кричала, пустые без мебели стены, звонко резонировали в такт ее оргазмам...

 

...Вера разглядывает фотографии, вот я в шортах, на пляже, вечер, фиолетовое небо, гирляндные треугольники яхт далеко в море. Рядом бар из тростника, блестят бутылки, несколько молодых людей в плетеных креслах смотрят на море.

— А ты что там делал?

— Красиво? Это мы в Израиле — Смит, Паша с женой, девяносто четвертый год. Я потом назад уехал, сбежал в сопливый Питер, зачем-то.

— А друзья?

— Друзья в Иерусалиме остались.

— Они евреи?

— Нет, конечно, просто понравилось. Мы все в Америку собирались, в те годы каждый идиот мечтал об Америке, приглашения продавались по пятьдесят долларов, одно краше другого. Добрались до Израиля, хорошо, красиво, все по-русски пиздят, короче — рай. Постреливают иногда с арабских территорий, но это все равно лучше, чем здесь.

— Ты же вернулся.

— Иди в жопу. Вот денег накоплю и уеду.

— Возьмешь меня с собой, чучело? У меня там бабка троюродная и сестры, которых я никогда не видела.

— Жидовка. А за чучело ответишь!

— Отвечают петухи на зоне! Отстань, я обиделась! Дима, вот так больно...

...Вера смотрела на меня спящего, я просыпался, мне это не нравилось. Наверняка — рот открыт, слюна ручьем, храплю.

— Отвернись!

— Скажи, что ты меня любишь, ну скажи, скажи!

Скорей бы, думаю на работу.

 

Через три дня я набрал ее номер, мужской голос сказал, что ее нет.

— Слушай, а ты брат Веры?

— Она, что сказала, что я — брат?

— Да, говорила, брат у меня живет.

— Я муж, мы четыре года вместе. А ты Дима?

— Да...

— Это она к тебе ездила куда-то на Елизаровскую?

— Ко мне. Слышь, я не знал.

— Да понятно, сучка не захочет, кобель не вскочит. Вторые сутки дома нет, вчера звонила, сказала, что на работе в каком-то ларьке...

Верка, Верка. Ты всегда спала без подушки, такая маленькая, что мне приходилось искать тебя под одеялом, я смеялся и называл тебя дохлым попугайкой. Где вот ты сейчас? Я вдруг понял, что со мной происходит. И слово-то, какое смешное. Только не это! Но, поздно...

Любимая, где ты? Я брожу по этим улицам, ступая в след по когда-то оставленным отпечаткам наших ботинок. В сотый раз набираю твой номер в телефонный будке, в ответ бесконечная, тоскливая ля-бемоль. Даже брат куда-то пропал.

Я стал придумывать разные приметы — машина едет, если повернет налево, значит, все будет хорошо. Помню лицо того мужика, который чихнул в тот момент, когда я представил, как мы едем с тобой от метро ко мне...

Однажды, случилось чудо, сам был пьян в дрова.

— Перезвоните, вас не слышно!

Гудки. Через час, после трехсотой попытки.

— Але?

— Верка, — дрожащим голосом проревел я.

Снова гудки.

Везде она. Я ненавидел свое плохое зрение за эти холостые выстрелы надежды. Вот сидит на скамейке или стоит у светофора, ждет меня, я подхожу ближе, даже не похожа. Телефон ее умер уже надолго, на все лето.

 

— Але?

— Вера...

— О, привет!

Голос пьянющий, шумела музыка, ыкали мужские голоса.

— Ты куда пропал, я звонила тебе недавно...

— Чего ты врешь?

— Ой, ладно, не пизди.

— Вер, давай встретимся.

— Сейчас, что ли?

— Да, сейчас.

Она замолчала.

— Приезжай на Московскую, через час, успеешь?

— Успею!

Конечно, она не пришла. Не помню, сколько времени я топтался у «Макдональдса», носился по подземному переходу с одного берега Московского проспекта на другой, вдруг она опять все перепутала. Набираю ее номер в телефонной будке. Как в могилу. Когда совсем стемнело, поехал домой, убежал, мне вдруг стало наплевать на все, и больше всего на себя. Вот собьет сейчас машина, и хрен с ним. Ослеп, не вижу больше ничего вокруг...

 

Однажды, какой-то мужик, минут пять сосал пиво из бутылки рядом с нашей палаткой. Наташи не было, у нее выходной в понедельник, я торговал сам.

— Что-нибудь интересует?

— Сейчас. Мила! — вдруг, гаркнул он, — иди сюда!

Толстая Мила бросила разглядывать тряпки в ряду напротив, подошла к нам.

— Здрасте, вы Дима?

— Я.

— Вот, Вера передала, ее сегодня выписывают.

Она сунула мне в руку клочок бумаги, взяла за руку своего мужика.

— Ну, пойдем, у китайцев возьмем, я больше не буду по рынку бегать. До свидания.

— До свидания.

«Дима, забери меня из больницы сегодня вечером. Мне очень плохо. Пожалуйста. Вера. Литейный проспект, д. 14»

...Она спокойно собирала вещи, прощалась с кем-то на больничных койках, спрашивала у меня какие-то мелочи, будто мы расстались только вчера. Я стоял в нелепом оцепенении, смотрел на ее лицо, почти неузнаваемое — одна половина синяя, другая бардовая, шрамы на лбу и переносице.

Там же на Литейном зашли в рюмочную.

— Следователь вчера в больницу приходил, я ему все рассказала. У Кузи день рождения было, дома что творилось, кошмар. Мужики какие-то на полу в коридоре спят, дым коромыслом, бутылки везде со спиртом. Ну, и ты звонишь, Кузнецов давай искрить, все припомнил, руки мне связал за спиной, говорит, прощайся с жизнью, Милка убежала к соседям в милицию звонить. Вот очнулась в больнице, бинты сегодня утром сняли. В понедельник надо опять в отделение идти, чего-то там подписывать. Как я Оле с такой харей покажусь, мамаша называется.

— Давай поженимся, Вера.

Она встала из-за стола, вышла на проспект, тут же свернула в подворотню, я вслед за ней. Сразу не разглядел ее в темноте, такая маленькая, забилась в угол.

— Не плачь, слышишь? А то и я начну, я тоже умею.

— Знаешь, как мне плохо было.

— Прости.

— Прости? Прости?

И она сорвалась на рыдания, стучала кулаком по моему плечу, мимо шли люди, оборачивались. Вера успокоилась...

— Ладно, пойдем обратно, а то нашу водку выпьют.

— Вера.

— Ну, что опять?

— Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя! Ты со мной, рядом, сейчас, и больше мне ничего не нужно, пропади все пропадом.