Nota bene (На конкурс Покса)

Пародия, и ничего более. Ни грана оскорблений, типичная хохма для посмеяться и подумать.

 

Как капибар в охоте на слонов,

Непостижим и завирален томно,

Себя он мнил Петраркой дивных снов.

И сокрушался — окруженье говна.

 

— Итак, вы утверждаете, что являетесь членом Союза Писателей Замордорья, кратко СОПИЗДО? — Главред издательства «Мамапочитайка», Иван Домашний, хмуро посмотрел на стоящего перед ним человека.

Лет сорока-семидесяти, в длинной до пят хламиде а-ля Микеланджело. Нечёсаная с подсохшими козявками борода, вставные зубы из самоварного аурума, в зубах трубка в форме хохочущей сатанинской хари.

— Да, я поэт, — молвил посетитель, — Люциферова-Клязьминского все знают.

— Ну, тогда соблаговолите порадовать нас своими виршами, — по-Ленински прищурившись, сказал Домашний.

— Что же, извольте, — произнёс поэт. И далее в течение получаса редактор, книжные шкафы с муляжами книг, бюст Мата Хари и стены заведения, слушали высокий штиль!

 

Был день как день. Берёзы ливень сёк.

Резвящимся на воле изувером,

А мир, что был с утра румянощёк,

Нахмурился и стал сурьмяно-серым.

 

Сгустился мрак, на землю пала мгла,

Морозный иней лëг на баобабы.

Мир обесцвечен, пепел и зола...

Рыдали в ночь неëбаные бабы.

 

И всё не впрок, и как-то мимо нот,

Как Damn we trust на тонкой грани света.

Загнал Всевышний как ущербный скот,

Под шконку мглы опущенных поэтов.

 

Выл прошмандовкой хор небесных лир,

Брюхатых туч нахрапистость гремела.

Где конюх гроз — быкующий сатир,

Баранов бил крепленьем Rottefella.

 

Потом лизал влагалище греха,

Как Полифем под грозным Одиссеем.

А дождь по лужам прыгал як блоха,

От полетани солнечной косея.

 

Мерцал домкратом антрацит костра,

Озябла грудь, промежностью потелось.

Поел редиски, выпил фуа-гра,

И задремал, ругая мягкотелость.

 

При последних звуках стихотворения главный редактор проснулся. Поплямкал губами, выплюнул чей-то кучерявый рыжий волосок, пукнул и, потянувшись, сказал: Ну что же, совсем не плохо, как вас там... Папуасов?

Вобщем так! Я готов это напечатать в нашем ежемесячнике «Валторна Паганини», и возьму с вас не много, три тысячи рублёв за строку. Если согласны, моргните два раза.

— Как с меня? — поэт сделал лицом Бухенвальдский набат, — Вы не ошиблись? Обычно редакторы мне платят, за то, что я даю им возможность порадывать читателя моими виршами. За этот шедевр я возьму всего пятьдесят тысяч рублей (Новыми!) и ни центом меньше. Думайте быстрее, мне сегодня ещё в «Мурзилку» и «Чаян» попасть нужно. И пока думаете, вот вам из свежего.

Подвывая, и жестоко грассируя, поэт прочёл ещё один стих.

 

Небесных рек саркомовая слизь,

Стенала долопихтисом беды.

Хотелось чаю, беспризорных пись,

Сверкала ночь оскоминой воды.

 

И рвалась связь во всём беда, абсцесс,

Смеялся разум, пустотою горд.

Угас задор ни мыслей, ни словес,

Предвосхищая нравственный аборт.

 

В анатомичке пьяный Паганель,

Впустил себя на проссаный диван.

Мерцало небо бликами гантель,

Как озорной лучистый колчедан.

 

Раскрылась бездна, томных звЕзд полна,

А за окном отсроченных годин,

От чьих-то ссак намоклая стена,

И Пастернак задёрнутых гардин.

 

Задремавший было Главред, встрепенулся: Нравственный аборт и долопихтис беды, есть в этом что-то. Но с пастернаком и прочими бахчовыми, вам лучше в «Юный натуралист». Это их тематика. Давайте ещё что-нибудь, у меня и вас есть десять минут.

Поэт хмыкнул, вытер рукавом сопли, застеснялся и начал.

 

Плужанских строк готический отсос,

Призвал грозу на чёрно-белый лес.

Где смачно выл какой-то утконос,

Клюя зерно познания с небес.

 

И рвался рот от искромётных фраз,

Шуршали рифмы драповым манто.

Ни поздний плач, ни ранний педерас,

Не заглушали белый шум. А то!

 

Восторга рейсмус плыл в кромешной тьме,

Как озорной китайский мандарин.

В слезах писал рассказку о Му-ме.

Наш Салтыков, практически Щедрин,

 

Разверзлась бездна, вульвами полна,

Тантрически сакраментальна, что ж!

Кричала Цойски радиоволна,

Смеялась плаха, ухмылялся нож.

 

Пробилась рожь сквозь потный чернозём,

Резвился в джунглях афро-дизиак.

Шагал Савонаролловым ферзём,

Французский Гей, практически Люссак.

 

Ещё через пятнадцать минут, поэт и светоч грёз лежал на приступке у «Пятёрочки». Лицо не состоявшейся Петрарки посредством ботинок 44го размера было превращено в маску смерти. Хламида, гордо реявшая над континентами и народцем, была разорвана и оплёвана.

Такова судьба поэзии в России.

Кода.