Половина вечности (на конкурс Покса)
На балконе я курю. Горит светильник.
Ни подруги, ни пол-литры, ни знакомых.
Летом роем мошкара летит на пламя.
И гуденье — в голове и насекомых.
Иосиф поставил точку, прикурил сигарету, отбросил пустую пачку с верблюдом. На расшатанном табурете напротив сидел литературовед Кацман и презрительно глядел на поэта:
— Не годится... голова у него понимаешь гудит... Снова пьянствовал накануне... А нам сегодня сдавать два четверостишия, помнишь? Иначе без ужина останемся.
— Что поделать, капитализм, — вздохнул Иосиф.
— Вот именно! Не сиделось ему в совке. Теперь из-за тебя оба страдаем!
— Слышь, Кацман, а какой там нынче год? Ну в земной жизни?
— Тебе ещё дохрена срока осталось. А мне тем более.
Иосиф призадумался:
— Так ведь сегодня моя очередь загадывать желание, верно? Раз в сто лет?
Потом махнул рукой и вынул очередной клочок бумаги. Нужно было успеть прочесть, пока солнце не спряталось за грязную стену автобазы.
Don’t leave the room, don’t make a mistake.
Why chase the Sun when you’ve got your Camel to take?
Beyond the door, it’s pointless — especially joy’s loud call.
Go to the bathroom — if you’ve got the cash to pay it all.
Кацман скептически выслушал.
— Однако... Хитришь, батенька. Вчера не смог подобрать рифму к слову «кэмэл», так сегодня на английском решил написать?
— Знал бы ты, как тоскую по родной шипке.
— Хрен тебе. Будешь свой кэмэл сосать, вон как Мазепа люльку... А в общем молодец: вернись в туалет, если у тебя есть наличные, чтобы заплатить за коммуналку. Давай так: зачем тебе Солнце, если нет денег сходить в туалет? И это... кто тебе снова морду набил?
— Никто... упал просто... слышь, Кацман, сходишь за сигаретами? Можно я сегодня не буду выходить из комнаты?
* * *
Илья Совахович, руководитель практики, выключил монитор. Чем закончился разговор Иосифа с литературоведом, стажёр Саня так и не узнал.
— А ведь действительно, сегодня его очередь, верно? Один раз в двадцать пять лет? Получается, Иосифу достаточно захотеть, и его наказание прекратится?
— Не совсем так, потому что много ограничений по формулировке желаний. И это объективно: нельзя, к примеру, загадывать желание, чтобы впредь исполнялось любое желание...
— А в чём наказание Иосифа Александровича?
— Не называй его по отчеству, — поправил руководитель практики. — Он мечтал жить там, где нет отчества.
— Наверное и отечества тоже?
— Пожалуй да. Вот же, в его стихотворении: не выходи, мол, из комнаты в коммуналке, там опасно, чай, не Франция... Теперь и живёт в своей Франции. Заметь — как в настоящей! Третьего дня его арабы ограбили...
— И полгода сидят с литературоведом в своей каморке без воды и света, — подхватил стажёр. — Это ж Кацман писал: «Не забудем, что половина квартир в тогдашнем центре Ленинграда были коммунальными, и вот герой стихотворения не хочет выходить в коридор, а потом на улицу, он передвигается из круга в круг советского ада» ...
Руководитель практики заваривал чай. Саня задумался. Ну да, раз уж не нравился обоим советский ад — получите капиталистический рай.
Стажёр поглядел в окошко. В небе — если это можно было назвать небом — чирикали воробьи. Жизнь хороша. Если это можно назвать жизнью.
— Илья Совахович! Получается, они оба в наказание получили себе Францию, верно? Только такую, как есть, а не такую, как мечтали...
— Один мечтал и романтизировал, а второй нагло врал, — поправил руководитель.
— И специально для них воссоздан макет этой Франции, так получается? В натуральную величину? Разве это возможно?
— Нехуй делать, — обронил Илья Совахович, — вот, к примеру...
В это мгновение в дверь робко постучали. Получив разрешение войти, в кабинет ступил старик с длинными казацкими усами. Потоптался на месте, посасывая люльку, подошёл к Илье Соваховичу и что-то пробубнил почти на ухо.
— Я и прошлый раз говорил: ещё долго! — ответил руководитель отдела.
Старик вздохнул и поплёлся обратно. Длинная кривая сабля уныло волочилась по кафельному полу. «Ну чтош... пойду погляжу как дерево вырастет и вернусь снова» — уходя, бормотал усатый.
— Кто это? — спросил стажёр.
— Мазепа. Да, тот самый. Ему наказание — вечность. Но спустя половину срока можно подать апелляцию. Вот он приходит чуть ли не каждые сто лет и тошнит.
«Интересно, а как у них здесь отмеряется половина вечности», — подумал Саня. Но вслух спросил:
— Получается, срок наказания за предательство — вечность? Несчастные они, несчастные.
— Саня, тебе сколько лет земных было?
— Семьдесят, — честно признался Саня.
— Вот видишь, счастливый ты человек. Так и не узнал, что такое настоящее горе. Вон утром на Тверской пьяный мажор сбил женщину с коляской...
* * *
Помнишь, Постум, у директора сестрица?
И прыщавая, и с толстыми ногами?
В фонде Сороса недавно стала жрица.
Жрёт икру. Ну и общается с богами...
Кацман снова покачал головой.
— Ося, ну шо ты со мной делаешь? Они ведь не примут такое! И потом, ты уже ходишь по третьему кругу... Всё это ты уже писал...
«Тебе, Кацман, не понять» — подумал Иосиф. Он и сам тогда, раньше, был вечно недоволен. Сочинять не дают, не ценят... В точности как этот, как его, дьявола... Жванецкий... Который не самими перекосами в системе возмущался, а своим недостаточно высоким местом в иерархии этой системы...
— Вот мне и карма теперь такая, — вслух сказал Иосиф. — Пиши не хочу. Никто не мешает. Полная свобода. Вчера вон свободные негры предпоследний зуб выбили и снова нос сломали.
Кацман терпеливо, но безучастно выслушал. И снова взялся за своё.
— Ося, вот смотри, попробуй проще, как ранний Андрей Вадимович, уже тогда было видно, какой потенциал:
Я в окошко глядь,
За окошком блядь,
В руке плюшка,
Жуёт, шлюшка
— Кацман, ты что, издеваешься?
— А что? Литературоведы Быков и Долин считают его гением. Ты что, не следишь за их творчеством? Мы ж отсюда всю земную жизнь можем наблюдать в онлайне.
— На кой они мне сдались. Я ведь не литературоведовед, — обронил Иосиф и распечатал новую пачку.
* * *
Стажёр и руководитель практики пили чай. По земной традиции, с коньяком. Вообще-то в объединённом отделе был сухой закон, но за очень большие деньги (если это можно было так назвать) получалось раздобыть. Причём увлекались выпивкой на всех уровнях.
— Архангелы, как напьются, так давай через трубочку в звёзды плевать, — как раз рассказывал Илья Совахович. — Пытаются попасть в альфу центавра, а на земле говорят комета.
— Попали хоть раз?
— За шесть тысяч лет ни разу. Вселенная в основном ведь состоит из пустоты. И бесконечности, сечёшь? Как сроки наказания наших подопечных.
Саня вздохнул. Кацман ему однозначно не нравился, слишком уж хитрожопый какой-то. А к Иосифу стажёр почему-то чувствовал симпатию. Хоть и мудак, зато честный, прямой. Мечтал о загранице — получите распишитесь. Живёт и не жалуется, хотя бардак, тотальный контроль и вкалывать приходится ради тарелки супа. И никто его вирши здесь не читает.
Зазвонил внутренний телефон. Хотя какой ещё тут может быть. Руководитель практики поднял трубку и выслушал какое-то короткое «бубубу».
— Ну что, Саня, радуйся! Получил твой Иосиф прощение!
— Да ладно! Неужели? А как?
Руководителю пришлось начать издалека. Как пришла кому-то в голову идиотская идея объединить отдел исполнения желаний и управление исполнения наказаний. Как один раз в четверть века у каждого сбывается одно желание. И сразу видно, кто есть кто.
Как Иосиф загадал сегодня не себе поблажку, а чтобы авария на Тверской не произошла и те двое остались живы.
— Так что не переживай. Теперь он не обязан каждый день писать стихи и никакого Кацмана над ним больше нет...
— То есть он может вернуться? Туда, куда все годы тянет?
— Ну нет. Хотел к буржуинам — будет среди буржуинов... К поэтам у нас, конечно, поблажка, что с них взять, блаженные и без мозгов... Но за базар отвечать надо...
Саня улыбнулся. Включил монитор — его подопечный Иосиф переселился в однушку попросторнее, даже свет горел.
— А чего про Кацмана не спросишь? — улыбнулся Илья Совахович. — Знаешь, чем он будет ближайшие сто лет заниматься? Редактировать Евангелие от Чубайса. Блажен кто ворует и так далее...
Саня не сильно интересовался литературоведом. Он уставился в монитор. Оказывается, когда нет обязательной необходимости, нет дедлайнов и не нависают редакторы — стихи пишутся сами по себе и даже приносят удовольствие. Иосиф бодро щёлкал кнопками клавиатуры. Саня увеличил изображение на экране.
* * *
В квартире гадит кот не по углам,
Как думают насмешники, а всюду:
В сервант, в кроссовки, в чистую посуду.
Ему все предрассудки пополам.
В квартире кот в избытке. В тишине
Жрёт мой обед и документы в папке,
Орёт кошачью гамму на окне,
Подмигивает, направляясь к тапке.
Он ходит, не стесняясь, нагишом,
И равнодушен в принципе к нарядам,
Ему и от сосиски хорошо,
Ему не обязательно быть рядом.
Возможность же всё это наблюдать
И сравнивать с потенциальной Ирой,
Существенная, в общем, благодать,
Доступная холостяку с квартирой.