Юность из предместий (5)

С местными установились дружеские отношения. Никто ни кого не задирал, горожане и сами на рожон не лезли. Монастырь чужой, стоит ли? Но без финальной драки всё же не обошлось. Из-за чего? Так ясно, из-за девок конечно. На этой земле причин подраться не особо много. Деньги, сама земля собственно ну и бабы.

Дней за пять до дембеля, пацаны начали соображать. В смысле СООБРАЖАТЬ. Достали дрожжей, сахару. И под лесенкой ведущей на второй этаж, в небольшой, но активно засранной старьём кладовочке, поставили бражку. Цинковая фляга из-под молока как нельзя лучше отвечала требованиям изготовления национального продукта.

В последний день пребывания в трудовом лагере, когда Лена с мужем ушли в клуб, парни торжественно сняли пробу. Брага получилась молодая, сладкая и ужасно газированная. Выпив по кружке, подростки слегка захмелели.

— Бражка говно получилась, — голосом специалиста изрёк Щепа. Молодая. Пока закосеешь, уссышься в усмерть.

Пропустили ещё по одной, покурили.

— Не вставляет сучка, — проворчал Знамер. — Может ещё догонит?

Потом пили ещё и ещё. А когда пошли в клуб, поняли. Догоняет. Первым, как самого дохлого на это дело, повело Лёху. За ним, как ни странно начал расклеиваться Мишка Щепа. На что уж самый здоровый, а вот, поди ж ты.

В клубе гремела музыка. Магнитола в связке с большими колонками изрыгала из себя «Песняров» вперемешку с «Поющими сердцами» Блеял Мулявин. Ольцман с Харакидзяном рвали глотки, как перед смертью…

Кто тебе сказал, ну кто тебе сказал,

Кто придумал что тебя, я не люблю…

Щепу штормило конски. Лена с благоверным где-то пропала. Не исключено что молодые люди осваивали секс в условиях сеновала. Из старших никого не было, одни подростки. Божья троица, то есть Щепа, Знамер и Лёшка, прошествовали ближе к эстраде. Там уже тусовались человек десять из местной братвы. Конопатый, как и положено старшаку, сидел на стуле, а вокруг него толпились нукеры.

— Привет артисты, — поздоровался Гришка. — О, да я смотрю и главный артист здесь! Как Миха, на овёс не тянет? — приближённые старательно захохотали.

— Ну и не я начал, — угрюмо рыкнул Щепа. Его пудовый кулак, закалённый в баталиях с Висимскими, с сочным чмоканьем врезался задире аккурат в центр лыбящейся хари.

— Понеслась, — грустно изрёк Знамер, захлёстывая на запястье солдатский ремень…

Лёху колбасило. Предметы и люди то расплывались, то фокусировались в его отравленных зельем глазах. Почему-то ему представилось, что он на ринге. Дядя Юра проводит отборочные спарринги перед чемпионатом Урала. Надо выложиться, — сказал парень сам себе. Дальнейшее походило на массовое сумасшествие. Когда на следующий день Лёшке рассказали, что он вытворял, парень едва не провалился под землю.

— А я смотрю, у Лешего крышу сорвало, — рассказывал Щепа. — Не знам чё и видит. Шурует по залу и только успевает пиздюлины выдавать на право и на лево. А главное совсем не фильтрует, мужик перед ним или баба. Верку знаете, рыженькая такая? Смотрю наш «Вася Соломин» ей со всей дури свинга выписывает. Девка только смяргала. Если бы я его бутылкой по башке не приложил, так хер знает, чем бы всё это закончилось. 

С местными замирились на поляне за клубом, распив остатки браги. Поменялись адресами и замяли инцидент. А Лена до самой Перми не разговаривала с мальчишками. Обиделась, стало быть.

***

Десятый класс, выпускной. Двери в какой-то там мир. Педагоги уверяют что светлый и радостный. Сами-то себе верят ли?

Лёшкин батя, без объявления войны привёл в дом женщину. Казалось бы, Лёха поводов к конфронтации не давал, учился средне, но крепко. И тут на тебе!

Пришлая женщина с первой минуты не понравилась Лехе. Чем? Да всем.

По-честному, так обычная женщина, каких много. Скромная не понтовитая, и по всему трезвая. Когда Лёшка пришёл вечером с тренировки, она уже была в наличии.

По началу парень подумал, что это какая-то гостья или родственница. Но отец внёс ясность.

— Привет сынок, знакомься, это Нина Васильевна. Если ты не против, мы будем жить вместе.

А Нина Васильевна, мягко улыбнувшись, добавила: — Володя немного преувеличивает. Мы попробуем жить вместе. Вдруг да получится.

Потом, уже после отбоя, Лёшка долго копался в себе, пытался анализировать. Наконец с трудом уговорил себя и с мыслью, — да нормальная баба, домашняя и спокойная, — провалился в сон.

Наступившее утро озадачило парня. Отец с Ниной уже ушли. На кухонном столе лежали два варёных яичка, бутерброды с маслом и колбасой. Лёшку прямо-таки повело от злости. Ишь выслуживается примачка. Но, коротенькая записка лежащая здесь же, озадачила его ещё больше:

Приятного аппетита Алексей, завтра твоя очередь дежурить по кухне. Нина.

Принципиально позавтракав куском хлеба, посыпанным сахаром, Лёха решил. Бутеры отдам Ваське из третей квартиры, у него родаки опять забухали, стопудов голодный.

— Ну, суки, вы у меня попомните, — выругался он и ушёл в школу.

После уроков встретил соседа Тольку Мокрого. Толька был старше лет на пять, но не выжопливался и отношения с Лёхой поддерживал товарищеские.

— Привет труженик, поздоровался Толька. — Чё смурной такой? Давай колись.

Разговор происходил у поселковой бани. Парни присели на лавочку. Толян закурил и предложил товарищу. Лёшка, пользуясь отсутствием прохожих, закурил тоже и глубоко затянувшись, поведал соседу свою печаль.

— Меня не спросили, понимаешь? Ну, я им сукам устрою медовый месяц…

Мокрый подумал, сплюнул себе под ноги.

— А ведь ты козёл Леша. Эгоист и единоличник. Сколько лет твоему бате? Сорок восемь? Так хули же, ты его хоронишь? Я ведь всё помню, при мне происходило, в одном подъезде живём. Помню, как мамаша твоя бухала, помню, как отец твой дядя Вова на тебя всё свободное время гробил. Так неужели сейчас, когда сын повзрослел и уже не нуждается в утиральнике, он не может себе позволить хоть немного пожить и для себя?

Не будь свиньёй Лёха, твой батя заработал немного покоя и бабу нормальную. Ты думаешь, ему сладко целый день ебашить на заводе, а потом метаться по магазинам с котомками, чтобы тебя идиота прокормить? Только попробуй отца подъебнуть и считай, что меня нет. Живи один, дружи с кем хочешь, но ко мне даже не подходи урод!

— Толь, да я ведь ни чё не говорю. Просто поделился с тобой. Думаешь просто это, когда в дом приходит абсолютно левый пассажир? Я же и сам хочу, чтобы у бати было всё хорошо. Чё ты меня поучаешь? У тебя-то дома все родные. И дядя Боря и тётя Тася.

Я попробую Толька. Заставлю себя.

— Да ты мудак сначала к бабе присмотрись. Может она тётка хорошая. Вот запричитал раньше времени. Об отце думай. О себе думать легко и не напряжно. Но так поступают только маменькины сынки, самолюбы и гандоны.

***

Весь август Лёха активно «отдыхал» в местном продуктовом магазине. Заведующая с многими оговорками изволила взять подростка грузчиком, на неполный рабочий день. И естественно с усечённой зарплатой. Тогда парень впервые узнал, что такое эксплуатация. Пахал на равнее со взрослыми мужиками, но получал только половину от их жалования.

С утра хлебная машина, за ней вдогонку молочка. И потом одна за другой центрозавозы. Колбасные изделия, ликёрка, крупы итд. Вечером приходил домой и без сил валился на диван. Полчаса отдыха и на кухню. К батиному приходу надо сообразить пожрать.

Но, молодость брала своё. Пока на скорую руку готовил яичницу или откидывал макароны, немного восстанавливался. Ну, а дальше ясное дело на улицу, к друзьям.

— Лёшенька, ты смотрю, исхудал весь, прямо лица нет, — говорила соседка тётя Тася. — Тебя бы молочком, снятым пару неделек покормить. О-хо-хо, дела сиротские…

Но Лёшка упорно ходил на работу, добил месяц и, получив пятьдесят четыре рубля зарплаты (кинула всё же сука) начал готовиться к школе.

В универмаге на Советской купил себе новые брюки и джемпер. Понятно простенькие, ну так не до жиру. Осталось ещё на разную канцелярию.

В выходной день, незадолго до первого сентября, отец проснулся рано. Поставил чайник, и пока тот пыхтел на плите, умылся и побрился. Потом поднял Лешку.

— Вставайте козлы, поднимайте хвосты! — гаркнул он сыну прямо на ухо.

Лёшка давно не спал, делал вид. Но от крика вскочил как солдат.

— Ну, ты чё пап пугаешь-то? Случилось чё?

— Здрасьте-мордасьте! Ты не забыл, что послезавтра первое? — Сейчас завтракаем и едем на Советскую. Надо тебя немного экипировать для трудовых свершений.

Вот здесь и наступило время Лёхиного триумфа.

— Да у меня папа вроде всё есть? Ну, разве что ботинки…

С этими словами он порылся в своем отделении шифоньера и, важничая, достал оттуда свои последние приобретения.

Сказать, что отец остолбенел, значит не сказать ничего. Он долго перебирал огрубевшими пальцами брюки, джемпер и прочие Лёшкины приобретения. Наконец смог вымолвить: — Откуда сынок?

Потом батя курил, а Леха рассказывал ему про работу грузчиком, про центрозавозы и прочее.

— Ну, вот сынок ты и вырос, — грустно сказал отец. — Ладно, раз так, значит сегодня у нас пикник. Ты ничего не имеешь против пикника? А тогда дуй в дровяник, подкачай копыта у наших мустангов.

Минут через двадцать двое велосипедистов уже во всю крутили педали своих стальных коней. До Васильевского пруда доехали минут за сорок.

Здесь надо сказать пару строк о заповедном пруде. Могучие сосны вперемешку с елями обрамляют чашу самого чистого в мире лесного водоёма. Вода ключевая, студёная. Место заповедное, не пуганное. Купаться можно, но только один раз. Потом пневмония и пенициллин. Хариус ходит в светлых водах радостный и ни разу толком не пуганный.

Отец с сыном нашли старое кострище, собрали сушняка с запасом, и через несколько минут весёлый костёр шуганул по углам быстро надвигающуюся ночь.

Жарили на прутиках сардельки и хлеб. Шкворчал жир, капающий в огонь.

— Пап, расскажи какую-нибудь историю, — попросил Леха.

Отец ненадолго задумался, закурил и чему-то, улыбнувшись, сказал: — Ну, слухай. История что и говорить, поучительная. Чем-то похожа на вестерн, но с моралью.

— Давным-давно, более полувека назад, жил в одном рабочем посёлке пацан. Вон как ты, может твой сверстник. Посёлок шахтёрский, не богатый. Как и все мальчишки, целыми днями валял наш Пашка дурака. Воровал яблоки, стрелял из рогатки по воронам и не только. Играл в чику и пристенок. Продолжалось это до той поры, пока не встретил парень одного интересного человека. Звали его Фёдором.

Многим премудростям научил Фёдор своего молодого друга Пашку. Вязать узлы, рифовый и выбленочный. Метко стрелять из нагана. Но главное, матрос Фёдор Жухрай научил Павку драться. С оговорками ясен пень, за правое дело. Но профессионально, по-моряцки.

Уже давно потух костёр, уже небо посерело в преддверии рассвета. А Лёха слушал как зачарованный давно известную историю отца. Батя умело опускал «красную» суть и подчёркивал мужество, целостность и верность слову.

Последние капли чая вытекли из чайника в эмалированную кружку. Лёха, всё ещё находясь под очарованием истории, сходил к пруду, зачерпнул воды и залил остатки костра. Пора собираться.

Жаль, что не все из нас могут похвастать подобными ночными посиделками у костра, под кружку горячего земляничника в прикуску с пиленым сахаром. И под историю рассказанную батей…

***

— Как звать? Чё притух, отвечай, — Щепа с утра был настроен крайне воинственно, а тут подстава, в классе новенький.

— Фима, то есть Ефим Крупник.

— О как! — Щепа расхохотался. — Еврей что ли?

— Еврей, а что нельзя?

— Почему нельзя? Можно. Погоняла есть?

— Кто?

— Хер в кожаном пальто. Кличка спрашиваю есть? Точно блять нерусский.

— А не, клички нету.

— Ну, тогда будешь Крупа.

— Годится, — улыбнулся новичок.

Новенький в десятом «А» появился в конце сентября. В класс вписался легко с пол-оборота. В течение месяца выказал недюжинный интеллект и могучие знания в плане математики. Конкретно с кем-то дружбы не заводил. Но общался со всеми легко.

Нормальный пацан, — решило вече. И Крупа был принят в семью.

Десятый класс дело серьёзное. Где-то впереди отнюдь не за горами маячит аттестат. Хочешь или не хочешь, но приходится упираться. Детство в жопе уже не играет, но гульнуть по девкам или бражки попить охота каждому.

Тётя Кира, мать Крупы поставила малиновое вино. Еврей из глубинки ассимилируется быстро. Год-другой и уже смотришь, а кроме грассе и носоклюва никаких отличий от соседей.

Тётя Кира работает на Ленинском, в отделе метролога. С работы приходит в шесть вечера. Вполне достаточно времени, для того чтобы снять пробу с напитка. Сразу после уроков божья троица, ведомая Фимой, направляет копыта в офицерский дом. Так называется жилище, построенное в своё время для офицеров и обслуги воинской части. Находящейся в трёх верстах от посёлка.

Вино разлито в две двадцатилитровые стеклянные бутыли. Процедура проста. Напитку стоять ещё неделю, а то и две. Вскрываются обе ёмкости. Из каждой отливается литра по два. Вода из-под крана в угоду закону сохранения материи возмещает ущерб. Затем пацаны, чтобы не палиться, сливают пойло в пустые молочные бутылки и, зачистив следы преступления, отбывают на свежий воздух.

— Ну, чё за гаражи? — спрашивает, утверждает Щепа.

Ни кем не замеченные, друзья идут за кооперативные гаражи. В кустах разросшейся акации уже давно стоят несколько пустых водочных ящиков. Конечно, загажено всё по-взрослому. Ну, так не в ресторан пришли.

Пить приходится из горла, по очереди. Кто пил из молочной бутылки с её огромным горлышком, тот знает, как трудно после отстирывать пятна с рубашки. Хуже данной ёмкости только майонезная банка. Там уже полный пиздец со сливом воды и тушением света.

Фима улетает первым. Еврей, а, поди, ж ты как улячкался, — подумал Лёха. Рыгнул и упал мордой в кучу шелухи от подсолнухов.

А Фиму понесло.

— Пацаны, я вот чё думаю. Закончу универ, и всеми правдами и неправдами буду пробиваться в Пулковскую обсерваторию. Вы только вслушайтесь, — Антарес, Бетельгейзе, Альдебаран…

— Ты давай закусывай Альдебаран бля, — хмурится Щепа. — А то тащить такую тушу на руках домой никто не нанимался.

Вино действительно ещё не убродилось, но уже пьянит. И кстати знатно пьянит. Мальки не знают, но люди постарше в курсах о хитром действии медовухи и малинового винца.

Голова светлая, соображается легко и радостно. Но вот, наконец, первая попытка встать и… А ноги-то и не слушаются. Ватные конечности начинают жить своей собственной, пьяненькой жизнью.

Так чувствовал себя Лёха, после нескольких внушительных глотков приторно-сладкого пойла. И всё бы, слава богу, но как на грех принесло за гаражи местного бичугана, Витьку Маркина. Челу этому было лет тридцать, из которых десятку он провёл в лагерях отнюдь не пионерских.

Пребывание за колючкой на пользу Витьке не пошло. Парни догадывались, что этот идиот на зоне был вернее всего или дырявым или шнырём на крайняк. Не найдя в себе сил трудиться на благо недоразвитого социализма, Маркин пошёл в распиздос. Бичевал, попрошайничал, собирал пустые бутылки. Устраивался на временную работу с тем, чтобы через месяц другой вылететь с протектором от ботинка на жопе.

— Ебать мой лепень, — осклабился Витька. — Чё у нас тут? Салабоны бухают, и старшакам не подносят? Не порядок!

С этими словами урод подошёл вплотную и взял своей клешнёй полную бутылку с вином.

Никто не успел сказать мяу, пошевелиться. Лёхина рука перехватила бутылку.

— Знамер, держи ёмкость.

А далее в течение минуты, на выдохе, Лёха вколачивал в ублюдка все те навыки, что привил ему старый добрый дядя Юра.

Когда друзья оттащили пьяного Лёшку от Маркина, харя побирушки представляла собой маску смерти. Всё в крови, живого места нет. Не упал Витька только лишь потому, что подпёр своей тушкой стену гаража.

Когда шквал ударов схлынул, Витька качнулся всем телом и рухнул на карачки. Его вырвало.

Щепа как в замедленном кино увидел эту красную рвоту и в ней белые камешки выбитых зубов. Лёха тем временем сидел на ящике и тупо глазел на разодранные в хлам казанки кулаков.

***

Зима. Темнеет рано, с уличными фонарями напряжёнка. Мать задерживается на работе. Фима доделал уроки, собрал к завтрашнему дню необходимые тетради и учебники и пошёл встречать мать. Последнее время в посёлке неспокойно. Срывают шапки с прохожих, отбирают сумочки. Недавно соседа дядю Костю отмудохали так, что мужик попал в больницу. Завелось же какое-то говно.

На улице мело. Начало декабря, пора бы уже. Пройдя чередой кооперативных гаражей, Фима вышел на тропинку, ведущую к остановке. То, что за трансформаторной будкой происходит беспредел, он понял почти сразу. Подобрав с земли огрызок кирпича, он завёл руку за спину. Эх, хоть бы один прохожий. Как назло словно вымерли все. До чего же геройствовать не хочется.

А за будкой разыгрывалась драма. Двое парней примерно восемнадцати лет зажали молодую бабёнку. Один держал ей руки и угрожал ножом, а второй выворачивал сумочку. Всё это Крупа увидел сразу и моментально принял решение. Половинка кирпича, зажатая в его руке, глухо ударила в затылок гопника. Он ещё разворачивался, но глаза уже заволокло туманом. Зато второй оказался быстрым. Очень быстрым.

С коротким подшагом он ударил ножом. Фима отмахнулся, и острая сталь вспорола рукав куртки. Не давая грабителю времени опомниться, Крупа схватил противника за воротник куртки и оба они, не удержавшись, рухнули в снег. С остановки послышался шум подъезжающего автобуса. Шипение открывающихся дверей.

Слава богу, — подумал Фима и в это время бандит ударил ножом. Из неудобного положения, лёжа. Хотел в живот, а попал в бедро. Ослепительная боль пронзила мозг Крупы. Ухватиться бы за повреждённое место, но парень ещё крепче сжал руки на куртке преступника.

А с остановки, привлеченные криками женщины, уже бежали люди. Трое мужчин вязали оглушенного кирпичом, ещё двое обезоружили второго.

Фима чувствовал во всём теле ватную лёгкость. Состояние полёта, эйфории. Всяк грамотный человек знает, что кровь из перерубленной бедренной артерии уходит максимум за минуту. Вокруг Фимы на белом снегу расплывалось большое красное пятно.

Кто-то кинулся в баню к единственному телефону вызывать скорую. Молодой мужик, измазавшись в крови, пытался наложить жгут остановить кровотечение. Навзрыд плакала женщина жертва не удавшегося ограбления. А рядом, в луже парующей крови остывал Фима Крупник. Еврей и нормальный русский пацан.

Похоронили Фиму по настоянию родителей на еврейской половине кладбища. Поставили временный сварной обелиск с Давидовой звездой. Присутствовал весь класс и ещё пол школы. Плакали девчонки и учителя. Скорбели по-взрослому парни.

И уже когда все разошлись и на могилке остались только трое главных персонажей, Знамер посмотрев на шестиконечную звезду, сказал: — Вот она твоя Бетельгейзе Фимка Крупник.