Упрямый
...Мы возвращались из магазина, внучка нетерпеливо звенела ключами: любимое занятие — открывать дверь подъезда. Но вдруг отвлеклась, обежала газон и остановилась под окном кухни.
— Ба, смотри!
Сначала показалось, что детеныш подобрал с асфальта какую-то зеленую веревочку. Я поставила пакет и подошла поближе: надо же, вьюнок! Довольно длинный, метра полтора, стебель тянулся из щели между стеной дома и отмосткой. И как только не затоптали?..
Это лето выдалось болезненным — не для природы, для меня, хотя и у природы как-то не особо задалось, — потому всякие цветущие тырчики под окнами росли дикарями. Не хватало ни сил, не времени ухаживать; так, проредила особо наглые сорняки да раскинула пару горстей семян. Но земля отдаривалась за предыдущую заботу, и цветник поднялся местами взъерошенный, однако пестрый и яркий. А вот вьюнки, впервые за десять лет, я не посадила, не стала возиться с решеткой, струнами... всходы-самосейки сгорели в жару. Этот же выжил: в тени подоконника, под скупой капелью из кондиционера на четвертом этаже.
— Ба, давай подвяжем?
— Да проще выдернуть, — я скептически осмотрела стебель. Он был пыльный, местами привядший, но в целом вроде живой. — Время-то середина августа, ему расти уже некогда.
— Жалко!
Куда деваться, если ребенок просит? Подвязали. Протянули струну шпагата к решетке на окне, внучка бережно обмотала вокруг нее зеленые усики. Погладила мелкие листочки: живи, мол.
Промелькнул остаток лета, внучка нырнула в школьные заботы, я — в рабочие и домашние. А вьюнок рос, цеплялся за решетку, выпускал новые листья. В самом конце августа на нем развернулась первая сиреневая чашечка цветка.
Начало сентября выдалось зябким и дождливым; но вьюнок рос, быстро и упорно. Раз в несколько дней я открывала раму и перематывала гибкие стебельки, слишком уж стремительно ползущие вверх, на соседние прутья: чтобы не прищемить верхушки форточкой. Этакое своеобразное макраме.
Уже включили отопление, по ночам стрелка уличного термометра то и дело дрожала у нуля. Во дворе полыхнули красно-оранжевыми кострами клены, почти облетели тополя. А вьюнок рос. И рос. И цвел.
А я обнаружила, что если смотреть на мир через макраме вьюнка — много времени провожу на кухне, и именно в это окно чаще всего выглядываю из своего квартирного кокона, — мир выглядит совсем иначе. Теряются в светящейся на солнце зелени рытвины, оставшиеся после ремонта двора. Не раздражают автомобили, как обычно, перегородившие дорожки на детскую площадку и к остановке. Не колет глаза пустота после сноса старых деревьев. И люди, деловито снующие к магазину и обратно, кажутся светлее и добрее. Иллюзия, древнее друидское волшебство, не имеющее ничего общего с реальностью? Наверное. Но спасибо вьюнку за этот подарок.
Холодная ночь обтряхнула флоксы, нежная петунья свернула цветы, и даже по краям лепестков гордой гвоздики появилась бурая каемка. Сентябрь отсчитывает последние часы. По прогнозу, послезавтра ожидаются заморозки. А вьюнок растет, набухают бутоны, которым не суждено раскрыться. Солнце пронизывает листья, подчеркивая каждую прожилку, окутывает золотистым ореолом. Я стою у окна, любуясь миром. И где-то там, на дальнем плане, хрипловатый голос Ланцберга выпевает некогда любимую, а потом забытую в буднях песенку:
«Что за черт? Что за сорт? Кто там главный по траве?
Кто позволил, где пропуск, чья виза?
Шум растет, а росток все упрямей лезет вверх,
Будто снегу грядущему вызов.
Будто жмурится он в чьем-то сказочном тепле
И надежду несмелую будит:
Мол, понятно — природа, законы и т. п.,
Только, может, зимы-то не будет?» ©