Прокрастинатрон (продолжение)
На вопли прибежала охрана в костюмах стрельцов, с бердышами. Женщина кивнула, и меня вытолкали на улицу.
Ох, как же я злился! Конечно, о том, чтобы писать в таком состоянии и речи не было. Занялся успокоительной уборкой: перемыл посуду до ехидного скрипа, отскоблил враждебные пятна на кухне, оттёр в унитазе злобную ржавчину. Собрал, наконец, тряпкой лютую шерсть. Нет, ну это ж надо, так с нами!
Нужно было им кого не жалко принести, знал бы. Червя какого-нибудь. Только где его взять зимой, червя. Тогда таракана, этих полно.
– Ой, какой миленький таракан, как же его зовут?
– Т'Аракан.
– Я так и поняла по усам!
Ладно, хватит тянуть кота за хвост в долгий ящик. Писать. Вся ночь впереди. Блин, зачем я так подумал, кота за хвост в ящик. Мрачно-то как. Как будто про смерть. Ещё не простой ящик – долгий. Ящик навсегда. Гроб. Могила. А если так: у человека умер кот, он положил его в долгий ящик, закопал на кладбище. Нет, не на простом кладбище – на старообрядческом. Или цыганском. И кот вдруг оживает! Или было где-то?
Двенадцать ночи! Как можно было целый час думать о зомби-коте? Писать. Писать.
Заткнись, телефон!
И тебе доброй ночи, Таня! Смайлик сердечко. Смайлик поцелуй. Ещё сердечко. О, новые сообщение ВКатарсисе…
Очнулся – полвторого. Блин, целый час смартфон полировал пальцем. Всё. Писать. Кофе только сделаю. И бутер какой-нибудь. Из чего бы бутер?
Два ночи. Писать. Писать. Так.
– Стендаль, – шёпотом повторил Вова.
Он всё ещё не мог поверить, не мог примириться с
Нет, ну какая же всё-таки сволочь этот кот! Не Котик, а Говнотик! Повсюду долбаная шерсть! Два часа убирал: пол, плинтуса, на диване, под диваном. Сколько можно! Только сядешь, только мысль пойдёт, сосредоточишься, – а он на клаве! Лежит себе, а вот и я. А я? Невозможно творить, когда под руку лезет животное. Лезет и лезет, лезет и лезет. Сам лезет, шерсть лезет. Гадит мимо ещё, воняет. Какого чёрта!
Выключил ноутбук и лёг спать. Три ночи. На работу завтра. Засыпая, я представлял, как футуристичные датчики прокрастинатрона вибрируют на голове, как из наушников прибора льётся невозможная музыка, как раскрывается мой талант, и я пишу, пишу, волна лучшего текста захлёстывает меня, и я уже не я, а Писатель с большой «Пэ», как Пушкин, как Платонов, как Пелевин, как…
На заводе еле ноги волочил. Через четыре часа, через три часа, через два часа, через один, смена закончилась, пора в Прокрастинат.
– Нет? – спросила всё та же женщина-консультант. Наверное, по грустной роже поняла.
Я покачал головой. Она пожала плечами.
Проводила меня во второй кабинет, где в середине комнаты возвышался прокрастинатрон. Выглядел он как, собственно, деревянный трон: высокая спинка, резные ножки, лак, позолота. Стоял на постаменте, метра два вверх. К нему вели подкатные ступени. С разрисованной жар-птицами стены уставился на меня портрет Ивана Грозного.
Поднялись к прибору. Уселся. Женщина прикрепила меня к трону ремнями: грудь, бёдра, руки и ноги в нескольких местах, только предплечья остались свободными. Пока что это напоминало парк аттракционов. Чувствовалось волнение в предвкушении восторга.
Ко мне повернули ноутбук на кронштейне, я загрузил файл с Литуслуг. Женщина спустилась, откатила лестницу и вышла.
Из динамика в стене раздался требовательный мужской голос:
– Пишите!
А как же датчики и прочее?
– Это всё? Просто писать?
– Пишите!
Ну… Ладно.
– Стендаль, – шёпотом повторил Вова.
Он всё ещё не мог поверить, не мог примириться с
Как-то не работает. Так я и дома могу сидеть, дома даже удобнее. Ни чая тебе, ни буте… Ой!
Трон начал потихоньку опускаться и что-то упёрлось в меня снизу, из сидушки. Я заёрзал, но это что-то не пропало. Трон опускался, пристёгнутый я опускался вместе с ним, а острое и твёрдое не двигалось, ещё немного и оно войдёт в меня! Захлестнула волна адреналина.
– Какого чёрта! Проткнёте!
– Пишите! – приказывал динамик.
Ох тйот йдло й рцьцлуоа татцговнодулот цлоприуркиуаоа иижопаполнаяри наллорп паилпговноговноговнобмбсав ддлг р р шев рплорр лоиьти
Устройство остановилось. Потом дёрнулось и стало опускаться снова.
– Пишите нормально!
Да меня же сажают на кол! Вот к чему здесь Грозный, вот почему голова собаки на стойке информации. Ну конечно! Прокрастинат на Сорокина, белый, сахарный Кремль. Как я сразу не допёр! Теперь у всего слои и смыслы, а кто не понял, тому кол в… Ой! Ай! Да нате, нате:
Он всё ещё не мог поверить, не мог примириться с тем, что его избрали. Избранный! Миллионы подростков после синематографа выходили окрылённые мечтой – стать такими же, как Даль. И только он, Вова, смог!
Я писал и писал, строка за строкой. Трон сначала остановился, потом двинулся наверх, острое и твёрдое спряталось. Мозг усиленно начал работать про супергероев, ничего лишнего. Когда я уставал, останавливался, устройство начинало опускаться, и я сразу переставал уставать, брался за текст с новыми силами:
Обезумевший поезд вошёл в поворот на скорости, едва не сойдя с рельсов. Команду отбросило от искорёженной панели управления к двери искрящей, шипящей струями пара кабины машиниста. Цеплялись за всё, что попадалось под руку, лишь бы не выбросило наружу. Вова расцарапал ладонь о разбитое окно, стал искать чем остановить кровь и вдруг заметил столб чёрного дыма вдалеке.
– Смотрите, Владимир Иванович!
Даль глянул вдаль, пристально, цепко. Вова невольно залюбовался, как развивается на сквозняке светящаяся борода. Ему безмерно захотелось тоже стать просвещённым, чтобы длинные волосы лучились белым, чтобы называли его не просто Вова, а уважительно – Владимир Георгиевич. Когда-нибудь, когда-нибудь… Эх, не время мечтать, выжить бы! Ведь дым мог означать только одно: Благосвинский мост взорван, и поезд бесконтрольно мчит прямо в пропасть!
– Наверх! – скомандовал Даль. – Надо спасти пассажиров!
– Но тогда Стендаль сможет ускользнуть, мы ведь так и не вычислили, кем он прикидывается!
Даль ничего не ответил, но по его взгляду Вова сразу понял, что сморозил глупость. Ничто не может быть важнее жизни простых, невинных людей.
Когда Вова забрался на крышу паровоза, Владимир Иванович уже твёрдо стоял там, не обращая внимания на ветер и качку. Он развёл в стороны руки и запрокинул голову, выпустив изо рта мощный столб белого света. Это был знаменитый «зов Даля». Его крик о помощи.
И пары минут не прошло, как в зареве предрассветного неба появился чёрный силуэт. Вова тут же узнал сюртук и кудри парика:
– Ломоносов!
Железный, несгибаемый Михайло. Тяжёлый и торжественный, как ямбы его стихов. Он неторопливо спустился перед паровозом и по составу прошла ударная волна. То Михайло навалился плечом, сминая морду чугунного монстра. Упёрся столпами ног, только шпалы разлетались в щепки. Вскрикнул, по-мужицки крякнул, по-профессорски наподдал. Вова почувствовал, как дрожит состав, как замедляется поезд. Но и чёрный дым близко! Успеют ли?
Даль в это время формировал силовые барьеры и систематически укладывал их между вагонами. Поезд терял энергию, прорубаясь через каждый, сбавлял скорость.
– До пропасти пятьсот метров! – орал Вова, но герои и так выкладывались на полную.
– Сто метров!
Поезд всё ещё двигался к обрыву.
– Десять!
Ну же!
Ломоносов потерял опору под ногами, завис над обрывом. Паровоз завис над обрывом. Опасно накренился и… И… Как же страшно! И… Остановился! Слава Богу!
– Выводи людей! – приказал Вове Даль, сам же обессиленно рухнул на колени. Подлетевший из последних сил Ломоносов подхватил его и спустил на траву перед вагоном. Сапоги Михайло лопнули, подошвы стёрлись, ступни и ладони кровоточили. Героям предстояло долгое восстановление, подвиг дался им на грани сил.
Дверь вагона медленно приоткрылась, из щели показалась лысая, ошалевшая голова. Завращались выпученные глаза. Сменопаузов.
– Выходите, Малахай Турбожезлович, не бойтесь! Падение в пропасть отменяется! – радостно воскликнул Вова.
Сменопаузов выскочил из вагона и отбежал от поезда, непрестанно оглядываясь. Кажется, он ещё не верил в счастливый исход этой сумасшедшей поездки. Выходили другие пассажиры.
Проводник вывел завёрнутую в одеяло на греческий манер мадам Шанс. Под шерстяной тогой угадывалась нагота. Вова смутился и покраснел.
– Что случилось? – спросила Леопольда Марианетовна. – Мы умерли? Вижу мерцающую бороду апостола Петра…
– Бросьте, все живы, – перебил Вова и указал на Даля и Ломоносова, – благодаря нашим героям. Сейчас, правда, они не в лучшей форме, но поверьте…
– Да, знатно их вымотало, – перебила в свою очередь мадам Шанс. – Так почему бы не использовать этот шанс?
Что? Голос дамы утяжелился, огрубел. Увеличилась челюсть. Шея забугрилась мышцами.
– Вы! – вскочил Даль. – Вы – Стендаль!
Заострился кадык. Полезла чёрная борода. Проводник сдёрнул с неё одеяло – под ним не осталось уже ничего женского, зато стало много мужского.
– Это женский образ, он не дал нам ни единого шанса разгадать вашу суть! – догадался Вова.
– Не шутите со мной, юноша! – пробасила бывшая мадам Шанс.
Проводник закашлялся, кажется его сейчас стошнит.
Подошёл ошеломлённый Сменопаузов, выпучил глаза:
– Да как же так, Леопольда! После всего, что мы пережили?
– Всё чушь! Не будешь мешать – будешь жить. Теперь такие правила.
Она, или точнее он, Стендаль, направился к супергероям. Те поднялись, готовые биться до последнего.
Не сдюжат. Слишком ослабли. Надо что-то… Как-то… Но что? Как?
Вова оглядел пассажиров. Люди беспомощно жались друг к другу. Сменопаузов удивлялся. Проводника всё же стошнило.
Точно!
Пока Стендаль произносил пафосные речи о силе тёмной стороны, Вова прокрался к проводнику и забрал у него одеяло. Вытряхнул его из пододеяльника. Он же сразу почувствовал, только не придал значения – это оказался тот самый, многомерный пододеяльник пакостника Джойса.
Ведь она не смогла, – вспоминал Вова. Она же тогда не смогла. А она – Стендаль. Значит, Стендаль не всесилен. Значит… Мысли путались. Эх, была – не была!
Вова подбежал, раз – и голова Стендаля оказалась внутри пододеяльника.
– Какого… – только и успел прорычать злодей.
Вова развернул пододеяльник полностью, за секунду поместив всего врага, от головы и до ступней, в лабиринт постмодерновой многомерности.
Люди и герои вздохнули с облегчением. Раздались аплодисменты.
– Сожгите это бельё! Сожгите тварь внутри! – надрывался только обиженный проводник.
– Послушайте! – Вова посмотрел тому прямо в глаза. – Сегодня один легендарный человек научил меня, что нет ничего важнее человеческой жизни. Даже если это жизнь врага.
С великим уважением Вова посмотрел на Даля. Владимир Иванович устало подмигнул ученику.
Не знаю сколько я это писал, но наконец последние слова легли на лист, я поставил точку и заорал:
– Всё! Всё!
И действительно, всё. Пришла женщина, освободила из прокрастинатрона. Мы двинулись к выходу. Ноги держали плохо, она позволила опереться на себя.
– Можете же, когда захотите, – ласково прошептала на ухо. – Мы вами довольны.
– За что? – кряхтел я. – Зачем? Ведь это, вот это всё – бессмысленно.
– Так и есть. Литературоцентристы – адепты бессмысленного сверхусилия. Цель у нашего дела весьма размытая, зато сложность невероятная. Вы разве ещё не поняли?
– Понял, что эта ваша писанина – боль в заднице. И животные умирают зазря.
– Если вы про Котика, то не волнуйтесь, он пока у меня живёт. Мы же не звери.
– Не уверен…
– Бросьте, чем вы недовольны? Кот жив, рассказ дописан. Ну, что надо сказать?
– Слава ЛЦПР?
– Слава ЛЦПР!