Начало
фото Волчья Ягода
Я знаю, у каждого солнца внутри
Живёт темнота в сотни тысяч Оно,
И, словно художник своё полотно,
Она создаёт и рождает миры.
Дорогая Элли
Ну вылитый Эркюль Пуаро, вы-ли-тый, только без этих усов мышиными хвостиками вверх, без котелка и бабочки, вырванный с мясом из прошлого столетия и брошенный в кресло следака в отделе Тайн, Интриг и Расследований. Он по-ковбойски закинул ноги в стоптанных «кроксах» на стол, прямо на свежие фото перепачканных страхом девиц, и выдавил умное:
— Мда... сдается мне, джентльмены, это только начало... — Выхватил из кобуры карандаш и провел в воздухе четкую красную линию, с нажимом сломав грифель в конце.
Когда золотой луч режет черный воздух, в нем водят хороводы пылинки, кружатся как бабочки — какое веселье для детских глаз, если бы смог оценить, если бы слёзы и пот не слепили ресницы. Если бы по ногам не моча и в этой луже уже второй час, второй день, всю жизнь, не смея сдвинуться с места — может я уже умер? Когда оживают не только пылинки, а мертвые взгляды пластмассовых кукол, их руки трогают тебя ТАМ.. Они двигаются беззвучно, мокрые от холодного пота спины и животы слабо блестят в черной саже. Ноги, руки сплетаются в паутину и тебе не уйти...Умер, умер, только бы побыстрее, только бы проснуться в другом, в чем-нибудь, кусать себя за руки, чтобы не кричать, ведь мама ругает, когда кричишь. Маме некогда, мама занята делом, а может просто забыла за тебя, когда пришли гости и за столом преломляют хлеб, вкушают вино... и пригубливают, твою мать.
Внезапно наполовину осиротив их общую сеть барбершопов «Voron», Стенли ушел куда-то на Донбасс, как в копеечку, как в белый свет.
Стенли отминусовало правую руку и левую ногу. Из преуспевающего парикмахера в снайперы? Без проблем. Вот только обратно — вряд ли. Да покрутите ему пальцем у виска, он что там, сошел с ума? Всбесился с жиру? Бес попутал? А жена, а мал-мала-меньше?
Ворона его не держал. Гулять так гулять, бизнес поровну, своя рубаха. Он только равнодушно ждал со дня на день из театра военных действий треугольный пригласительный билет похоронки, а вышло немного иначе.
Вышло немного боком. Сейчас Стенли лежал где-то в серой зоне, в углу, как груда поломанных пластмассовых запчастей, еще не манекен, уже не человек. Ни жив, ни мертв, ни враг, ни друг, а так. Он выбыл из игры, а Ворона выключил ретранслятор причин и следствий в голове, он знал, кто виноват и у него не было вопросов. Все кусочки и осколочки дней так чётенько сложились в тонкую красную линию аккурат с той душной подсобки и куда-то в небо, что надо было только чуть, чик.
фото Волчья Ягода
Самое трудное в том, чтобы заставить себя притормозить, преодолевая сладкую тошноту нетерпения. А пальчики так и рвались потеребить что-то в чужом, теплой мякоти, воображаемом пространстве, а ведь всего-то надо было нанести помазком пену на воздушный шарик, и аккуратно снять её потом опасной бритвой, да так, чтобы шарик остался счастлив и улыбался вширь, всем своим глупым смайликом. Вот и весь зачёт. Девчонки хором ржали, то и дело с громкими хлопками чикая своих «клиентов» и утирая с лиц хлопья пены вместе с помадой.
Опасность бритвы всерьёз воспринимали только он со Стеном. Только мужчины знают, как нежно, как вольно гуляет кадык под тонкой кожицей, под зарослями, как его легко поймать на тонкую грань, и чик-чик, и главное не выдать себя своими сладострастно раздутыми ноздрями при виде беззащитного горла, оно ведь как ниточка шарика, а он так и просится на волю, в небо, только чик.
На курсе из парней среди девичьего цветника были только они вдвоем. Четкого водораздела не было и иногда, насосавшись бульбика на перемене с парочкой особо оторванных тёлок из группы, они толпой на ходу сочиняли песню «Мы парикмахеры!» на мотив «Не кочегары мы, не плотники». Это девки прилепили ему погоняло Ворона по совершенно понятной причине. Ну Ворона, так Ворона, а другому Стен. Ножницы чик-чик, а бритва такая опасная, и пальцы Вороны всегда плясали кан-кан при виде голого шарика, и так хотелось свободы, для себя и этого шарика, и мешала только эта тонкая нить, тонкая красная линия в небо, и перейти её только бритвой.
Не кочегары мы! — Он намотал пышную гриву этой козы на кулак, перед этим выстудив ей душу своим пластмассовым взглядом, да так, чо она проглотила язык и скотч не понадобился.
— Первая, ты моя первая любовь, — шептал ей в ушко, одновременно другой рукой выхватывая из воздуха опасную тему и приступая к таинству. Эй, Лес, — тссс! «Лес чувствует движенье весны». Какое-то шебуршение в кустах может напугать только психов, — мало ли кто там ест свою дичь? На живом шарике все оказалось даже проще, — пока он ловко и быстро освобождал её бритвой, девчонка молча напрудила в штанишки, как он тогда, в том пыльном чулане, от страха и возбуждения, познав первую в своей жизни эрекцию. И оргазм. Голая, придуманная плоть, без одежды, податливая, безотказная, холодная. Голых, холодных тёть можно трогать везде, даже там, даже языком, они не расскажут никому, это навсегда останется их с ним секретиком. Это потом, спрятанные под лживой одеждой в мамином ателье, они стоят такие модницы, гордые, неприступные, глядят будто мимо, но он-то знал, он помнил их холодное тепло и то настоящее, скрытое до поры под их париками, шляпами, платьями.
— Тебе хорошо? — только и успел спросить на гребне волны блаженства, кончая, содрогаясь, выронив сбритую гриву, проседая на ослабевших ногах. Девчонка мотнула головой в знак покорности, а он нагнулся и лизнул выступивший из свежего пореза, красный бисер. Тыльной стороной бритвы поводил по её горлу, по тонкой линии, по хрупкой, условной ниточке, соединяющей её выбритый шарик с бренным телом, — тебе бы сейчас в космос, скажи? — прерывисто и хрипло дышал, подбирая слюну с губы, размазывая слюну по её лысине. — Прости. Не сейчас. Не время.
Луна еще скажет тебе спасибо.
— А все же странно, господа, — доморощенный Эркюль мценского уезда задумчиво почесал заросший кадык, без уважения поелозил пятками по фоткам лысых девиц на столе, — почему он оставил их в живых? Почему отпустил? Всех троих. Пока троих. И никто не может дать его описание, хотя все говорят что он был без маски, какое-то серое, размытое пятно. Будто неживое, манекен.
Коллеги по отделу в статических позах слушали его вполуха, занимаясь кто активной, кто пассивной медитацией, а именно — незаметным для чужих глаз, расследованием преступлений. Их налитые смыслом белки неторопливо блуждали под веками в ожидании ответов на вопросы, а может, обеденного перерыва. Никто не перебивал, никто не умничал. Операм было насрать. Их трудно заставить рыдать вообще, а уж эта начавшаяся серия странных преступлений вызывала скорее их язвительные ухмылочки. Подумаешь, ну выстриг налысо парочку шлюх, — и чо? Вон, в городе осень, да ещё и полнолуние, психов банят пачками, но почему-то оставляют в живых — это ли не кощунство?! Кому легко от такого жестокого милосердия? А крематории простаивают, в печах вольготно резвятся пауки... красные рубахи палачей выцвели от бесполезного солнца...
— Так, стоп! Стоп! - хлопнул в ладоши Эркюль, прервав ассоциативный ряд плывущих по отделу красивостей, — какие рубахи? Какие печи? Мы накануне большого шухера, господа, и эта тонкая линия — он провел пальцем по нарисованной в воздухе, красной черточке — вот-вот будет кем-то пройдена. А вы о чем? Ждите новостей и яда в чернилах. Я чую, что в его башке уже давно кипит смола, в умелых пальцах пляшет перо и он висит на тонюсенькой паутинке, чтобы скорей сорваться с катушек и расписать всю свою дальнейшую историю красненьким. А вы говорите...
— Да, кстати, — он снова почухал всклокоченную мочалку на лице, — кто из вас был у этого Воронова? Говорят, в его салонах неплохо стригут. И бреют. Надо заглянуть к нему. Ударить, так скать, шопой по барберу. Только чуть, чик.