Дома с собачкой (глава 3)

Глава третья

 

Как уже было сказано, день у Герасима не задался. Сначала лопнула шина — какой-то чудак обронил на выезде из поселка ржавую железку с острыми краями. А может, специально подложил — из мелкой, пакостной мести кому-то. Пришлось возвращаться — что, как известно, дурная примета. Только поменял камеру — глупая пролетная ворона капнула на блестящий капот белой, мерзкой жидкостью. Хотя некоторые считают, что это вроде бы к удаче, но Герасим придерживался иного мнения — к непорядку, а он непорядок очень не любил. Наконец, все поменял, протер, почистил и покатил в сторону Москвы. И тут происшествие со щенком! Слава богу, что успел затормозить, все обошлось, кутенок не посрадал. Но настроение было испорчено окончательно. Что за дурацкое невезенье!

Герасим битый час простоял у МКАДа, пытаясь въехать в донельзя переполненную столицу, и еще долго, нудно тащился по пробкам, добираясь до площади трех вокзалов. Город плавился от летней жары, как сырок на батарее, асфальт буквально прилипал к шинам, и над раскаленными от солнца улицами висело какое-то нехорошее, мутное марево. «Не к добру это, — решил Герасим, — ох, не к добру. Ливень сегодня будет». Значит — появятся гигантские пробки и заторы, ведь, как известно, в Москве любой дождь оборачивается катастрофой, вселенским потопом и Ноевыми ковчегами в виде автомобилей, медленно плывущих по залитым грязной жижей улицам.

Гера немного покружился у Комсомольской площади, пытаясь найти стоянку, но тщетно — все места были заняты ушлыми таксистами. В конце концов, плюнув на все, бросил «мерина» в ближайшем переулке — время уже поджимало. Отправился исполнять поручение хозяйки на своих двоих — так получалось намного быстрее и надежнее.

Ярославский вокзал встретил Геру чемоданной суетой и общей неразберихой — понять, что, куда и во сколько прибывает, было совершенно невозможно. Наконец удалось узнать, что нужный поезд вот-вот подойдет к третьей платформе и что нумерация вагонов идет с конца. Интересно, вяло думал Гера, помогла ли хоть одному человеку такая информация? Несмотря на все громко-хриплые объявления по вокзальному радио, встречающие все равно бегали, как ошпаренные, туда-сюда вдоль перронов, пытаясь найти нужный вагон.

Герасим суетиться не стал, справедливо полагая, что провинциалка Анечка забоится сама добираться до места и будет смирно сидеть в купе. Так оно и вышло. Гера подождал, пока все пассажиры покинут вагон, и не спеша направился к четвертому купе. Где его ожидало худенькое, белобрысенькое, испуганное существо в стрекозиных очках на маленьком, остреньком носике. При ближайшем рассмотрении существо оказалось еще и почти безгрудым — видно, девушка пошла в дядю, Никиту Андреича, который телесной статью совсем не отличался.

«Я Аня, — пропищало хилое существо и ухватилось за тяжеленный чемодан, пытаясь стащить его с верхней полки. Гера, как истинный джентльмен, помог ей в этом, а потом понес его к выходу. Анечка с двумя сумками наперевес поспешила следом. В ее торбах что-то подозрительно позвякивало и позванивало. Герасим покосился, и Анечка поспешно пояснила: «Компоты и соленья, мама с собой дала. Вам в подарок. Сами делали! У вас, небось, таких в Москве и нету совсем!»

Герасим мысленно пожал плечами: нашла, что тащить из своего Мухосранска. Были бы деньги, а у нас в Москве все найдется. Хоть клубника в январе, хоть снег летом. Это не проблема: любой каприз за ваши деньги. Гера быстро шел по площади, легко раздвигая людскую суету — словно ледокол «Ленин» арктические льды. Худенькая Анечка держалась в кильватере, стараясь не отставать. Но утренние неприятности продолжались.

На одном из крутых поворотов на бедную провинциалку налетела бабища со здоровой сумкой-тележкой. Девушка как-то случайно оказалась у нее на пути, и ее буквально смели с дороги. При этом стопудовая бабища (о таких говорят — поперек себя шире) не только не извинилась, но еще и недовольно буркнула: «Гляди, куда прешь, дура очкастая!» Анечка больно стукнулась боком о выступ стены, и стеклянные банки жалобно зазвенели. На асфальт потекла соленая, пахучая жидкость. Судя по характерному аромату, это был огуречный рассол.

Слезы выступили на глазах у бедной Анюты — везла-везла, почти до самого места доставила, и вот на тебе! Разбила. Что теперь дарить любимой тетушке? Вот горе-то какое! Бабища между тем, видя слезное расстройство провинциалки, разошлась еще сильнее, пустилась, как говорится, во все тяжкие: уперла руки в боки и стала прилюдно поливать двушку всякими гнусными словами, общий смысл которых сводился к двум известным сентенциям — «дура очкастая» и «понаехали тут».

Аня готова была провалиться от позора сквозь землю — только что прибыла в Москву, и вот уже влипла в дурацкую историю! Что подумают о ней люди? Например, вот этот симпатичный Герасим. Девушка была уже почти в полуобморочном состоянии... В воздухе явственно запахло заскандалом, вокруг стали собираться зеваки, охочие до дармового представления. Они с интересом наблюдали за тем, как толстая бабища чихвостит бедную провинциалку, и даже подначивали: так ее, лимиту поганую, давай еще!

Гера резко затормозил, чтобы вмешаться. Во-первых, он не любил скандалов, а во-вторых, ему просто стало жалко Анечку. Чего это бабища к ней прицепилась? Самой надо было смотреть, тем более что шла с такой вот громадной сумищей. Которую впору называть амбаром на колесах, а не хозяйственной сумкой. Герасим подошел к Анечке, взял из ее рук протекшую котомку и молча сунул наглой бабище в руки. Та инстинктивно прижала к себе, сработал вековой рефлекс простого советского человека: дают — бери. А Гера подхватил почти бесчувственную Анечку под руку и быстро поволок прочь. Он уже знал, что сейчас будет.

И не ошибся: вдогонку им понесся истошный бабий крик весьма похожий на рев раненного в джунглях слона (даже, скорее, целого стада слонов). Мерзкая тетка наконец сообразила, что именно ей всучили, но было уже поздно — любимое платье окончательно и бесповоротно пропиталось пахучей огуречной жижей.

И поделом ей, такой грубой и наглой! Ишь, вобразила себя столичным жителем, бедных провинциалок стала учить уму-разуму! Забыла, тетка, как сорок лет назад сама таким же ранним летним утром прибыла в столицу, сжимая в руках фанерный чемоданчик с нехитрым девичьим барахлом и сумку с домашней провизией? Запямятовала, как испуганно озиралась по сторонам, пугаясь попервоначу шумной столичной суеты и многолюдства, как дрожала, словно маленький зверек, оказавшись посреди городской улицы? Ее-то саму никто тогда не встречал и не привечал — кому она была нужна! Очередная Дунька из какого-то там Зажопинска...

Пришлось самой добираться (на метро, девки, жуть какая, с двумя пересадками, а потом еще и на автобусе!) до окраинного района, где жили такие же, как она, строители-лимитчицы: штукатурщицы, крановщицы, малярши, плиточницы. Их выписали из провинции с одной важной целью: строить для москвичей новые дома, выполнять решение партии и правительства по переселению горожан из деревянных бараков и коммуналок в новые дома.

...Запамятовали вы, видать, Авдотья Павловна, как долго теснились в одной общажной комнате с пятью своими подругами, как горбатились с утра до ночи на холодном ветру, под снегом и дождем, стараясь сдать очередную новостройку к праздникам, чтобы получить небольшую премию... Забыли уже, как бегали в единственном приличном платье по воскресеньям на танцульки? Хотя на самом деле до смерти хотелось просто выспаться... Как мечтали подцепить хоть какого-то, хоть самого завалящего, но московского женишка?..

И ведь подцепила-таки — на свою голову. Точнее, на шею. Прописалась к мужу в коммуналку и потащила на себе все его семейство. Долго терпела мужа-неудачника, не умеющего ни работать, ни в постели удоволетворять, пока не помер тот от проклятой водки. Пришлось тогда самой поднимать двоих детей, Машку да Мишку. От свекрови, вреднющей и злющей Лидии Дмитриевны, помощи никакой не было — та только губы тонкие презрительно поджимала и морду кривила: «Сама давай крутись, лимита поганая, для того тебя и в семью взяли!» И еще за сестрой мужниной, Ленкой, инвалидкой убогой, ухаживала, но та хоть благодарной была, спасибо всегда говорила...

Долго терпела и молчала, пока не получила наконец убогую квартиру на самой дальней окраине города, прямо у нефтеперерабатывающего завода, от которого круглый год плыла по округе жуткая, невыносимая вонь... Не вздохнуть, ни охнуть. Какая там, на фиг, экология — тогда и слова-то такого еще не знали. Но жила и радовалась, что хоть такая квартирка — но своя собственная. И ведь счастлива была, чуть не в пляс пускалась: отдельное жилье, двухкомнатное!

Только тогда смогла, наконец, вздохнуть свободно и почувствовать себя настоящей москвичкой. Со временем удалось устроиться на хорошее место, заработать пенсию и целиком посвятить себя любимому делу — шести соткам. Где и выращивала все, что только могло расти в нашем суровом рооссийском климате на скудной, глинистой подмосковной земле. К старости раздобрела, разъелась, стала бабищей уверенной и даже наглой, сама уже свысока смотрела на тощих, голоногих провинциалок, приезжающих в Москву за призрачным счастьем. Жизнь, как говорится, удалась. И тут на тебе — испорченное платье, за которое плачено, между прочим, немало. Что за невезуха!

Герасим между тем дотащил бедную Анечку до «мерина», усадил на заднее сиденье и сунул в руки женский журнал — читай, мол, отдыхай, приходи в себя. «Ой, а кто это тут?» — изумилась через минуту девушка. Герасим обернулся: щенок дружелюбно обнюхивал новую знакомую. И особенно ему нравился крепкий аромат огуречного рассола, исходивший от тряпичных туфель...

— Это Кутя, — церемонно представил щенка Гера, — подобрал на дороге.

— Ах, какой миленький, хорошенький, — восторженно запищала Анюта и стала тискать симпатичного щеночка.

Тот нисколько не возражал — приятно, когда тебя ласкают. Так они и поехали: Герасим усердно шоферил, а Анечка забавлялась живой игрушкой. И уже, кажется, почти позабыла о том досадном недоразумении, которое приключилось с ней на вокзале. Лишь ее туфли подозрительно пахли.

 

***

Вера Александровна к щенку отнеслась благосклонно — пусть живет! Не объест, чай, а ей будет дополнительное развлечение. Госпожа Пеншина животных не любила, ни мурок, там, ни собачек, ни птичек. И даже рыбок у себя в особняке не держала, но тут вдруг смилостивилась. То ли настроение к вечеру у нее улучшилось, то ли вид несчастного щенка так подействовал... Спросила лишь у Герасима: «А почему ты его Кутей зовешь?»

— Маленький он еще, кутенок, — отвечал Гера, — к тому же — неизвестно еще, кто это — он или она. А так и туда, и сюда можно.

Половая принадлежность щенка была тут же исследована и достоверно установлена. Выяснилось, что это кобелек. Что ж, еще лучше, решил Гера, не придется с приплодом возиться. Мужик, как известно, гуляет на стороне и там же свой грех оставляет, а баба все домой тащит.

Анечку Вера Александровна внимательно осмотрела и сочла, что та неловка, необщительна, не очень красива, пристроить замуж будет весьма проблематично. Хотя, с другой стороны, может, так оно даже лучше. Тиха, смирна, послушна — ну, и прекрасно. В общем, к племяннице тоже отнеслась довольно благосклонно.

Кутю отнесли на кухню — поближе к еде, а провинциальной гостье отвели комнату наверху, под самой крышей. Подальше от спальни хозяйки. Вера Александровна не любила, когда в доме живет кто-то чужой (Гера не в счет, разумеется, он уже давно свой), а потому всех работников селила отдельно или же вообще брала приходящих. Повариха Татьяна и экономка Клавдия Васильевна обитали в соседнем поселке, так называемой Жуковке-2, а садовник Степан жил в маленьком домике на самом краю участка.

О Степане следует сказать особо. Это был мужик уже немолодой, серьезный, и, как многие у нас на Руси, пьющим. Достался же он Вере Александровне, что называется, по наследству, вместе с особняком, охраной и прислугой. Но, в отличие от Герасима, каких-то особых чувств (или просто симпатии) к нему Вера Алксандровна не пытала. Однако пока и не выгоняла — пусть живет, за садом ухаживает, а заодно и сторожит по ночам.

Степан сначала попытался было занять освободившееся место под бочком у богатой вдовы, но мигом получил полный отлуп — обмылки нам, женщине опытной и со вкусом, ни к чему. То ли дело — милый Гера: и лицом хорош, и телом. И умен при этом, все пекрасно понимает. 

Степка со своей участью вроде бы смирился, но горькую обиду все же затаил. Он смертельно завидовал Гере: тот живет с хозяйкой и пользуется всеми благами, катается, как сыр в масле, а вот он... И свою обиду Степка, как это у нас принято, заливал водкой, но меру свою знал и лишнего себе никогда не позволял. Потому его и держали.

Прикладывался к бутылке Степан в основном вечерами, после работы, у себя в домике. Вера Александровна специально поселила его на краю участка — чтобы глаза не мозолил, но все-таки был недалеко, под рукой (а вдруг понадобится?). В особняк его почти что не пускали, и Степка очень напоминал дворового пса — обитал в конуре и сторожил хозяйский дом. У него были простые и понятные обязанности: следить за садом, подметать дорожки, чистить бассейн. И еще — бдить по ночам. Что, в принципе, было несложно: спал Степка чутко и часто выходил ночью на крыльцо подымить — курильщик он был давний и страстный.

Одно время Степан пытался пристрастить к попойкам и Герасима, но тот решительно отказался. Гера спиртное не особо любил, если и пил, то только вино (один-два бокала, не больше) или же хорошее пиво (в особо жаркие дни). А Степка квасил постоянно: вечером ставил перед собой бутылку, нарезал закуски, включал телевизор и сидел так до глубокой ночи, просматривая все программы подряд. Время от времени выходил на крыльцо покурить — полагал, что на свежем воздухе сигарета кажется вкуснее. Тоже был любителем, в своем роде. А утром, хмурый и небритый, принимался за свои ежедневные дела — убирал, чистил, копал, сажал, обрезал и так далее. Зато днем он мог позволить себе немного покемарить в домике — после обеда, когда все тоже спали. Этим он компенсировал ночное бдение.

Другие работницы Веры Александровны, кухарка Татьяна и Клавдия Васильевна, жили в своих малогабаритках в послке Жуковка-2. Несколько кирпичных пятиэтажек построили еще в советские годы — специально для обслуги министерского санатория «Бор». Повара, горничные, уборщики и прочий персонал должны были всегда находиться рядом с важным правительственным объектом (но при этом — за его территорией) и обеспечивать отдых министерским чиновникам. Вот так Татьяна и Клавдия Васильевна и получили свою жилплощадь. В бурные девяностые санаторий продали, но на его месте вскоре выросли частные особняки, в которых поселились новые хозяева жизни. Весьма влиятельные и очень богатые.

Обслуживающий персонал бывшего санатория быстро перешел на работу к новым хозяевам. И был рад — а то сидели бы без зарплаты, как многие в соседних подмосковных селениях. А у них и служба была хорошая, и деньги платили приличные. И главное — не надо каждый день кататься в проклятую Москву: вставать затемно, в пять часов, бежать на первую электричку, сорок пять минут стоять на одной ноге в переполненном вагоне, а потом еще полчаса давиться в метро. Вечером же — то же самое, но в обратном направлении. И еще надо было успеть в магазин, чтобы купить что-то на ужин, а то в поселковом супермаркете цены стали такие...

А что вы хотите: «вторая Жуковка» вскоре тоже превратилась в весьма привлекательное место. Ее исконным обитателям не раз предлагали продать или обменять свои халупы-развалюшки на что-то более приличное, но более дальнее. Кто-то соглашался, позарившись на большую площадь или же на немалые (по здешним меркам, конечно) деньги, кто-то наотрез отказывался. Большинство крепко держалось за свои метры, понимая их реальную рыночную ценность. Продашь — и привет, другого шанса выбиться в люди (пусть даже не у тебя самого, а у твоих детей) больше не будет. Перебрались в дальние селения в основном алкаши — им все равно, где пить, лишь было бы на что. А прочие люди, трезвые и работящие, верившие в появившиеся возможности, остались.

Да, им приходилось ломать себя, угождать новым хозяевам, кланяться и притворно улыбаться (даже когда совсем не хочется), а что делать? Тут либо деньги, либо собственная гордость. Бывшие сотрудники министерского санатория благоразумно выбрали деньги — пусть унизительно, зато сытно. А гордая голытьба, не поступившаяся высокими принципами, — вон она, под забором валяется, пьяная в стельку. Хочешь быть таким? Вперед и с песней! Нет? Тогда молчи, кланяйся и улыбайся. Но если правильно выбрать момент и подойти к хозяину... Можно кое о чем попросить — для детей.

Например, чтобы взяли сына или дочку в приличную фирму на перспективную работу, присторили в хорошее место. Тогда они, глядишь, со временем сами в люди выбьются, свое дело откроют. А дочка к тому же еще и богатого мужика подцепит. И все тогда будет тип-топ.

Вот так и жили обитатели двух Жуковок: одна — для хозяев, другая — для обслуги. Как пошутил бы по этому поводу известный советский политобозреватель, «два мира — два Шапиро».