Дома с собачкой (глава 2)

Глава вторая

 

День у Герасима не задался с самого начала. Бывает же такое — все идет сикось-накось или, как любит говорить Вера Александровна, враскоряку. Она, кстати, тоже пребывала сильно не в духе — с утра придиралась ко всем и грозно бранилась. Первой под ее горячую руку попала кухарка Татьяна — из-за сгоревших круассанов.

Татьяна, надо отдать ей должное, готовила весьма прилично. Не сказать, чтобы особо деликатесно, но добротно и вкусно, а главное — очень по-домашнему. Что от нее и требовалось: Вера Александровна ресторанные изыски как раз и не любила — предпочитала кушанья простые, но сытные и обильные. Так сказать, чтобы был настоящий праздник живота. При этом она спокойно ела и жирную пищу, и сладкую, и мучную, и нисколько не парилась и не переживала по поводу своих, скажем так, нескольких лишних килограммов на мягких филейных частях роскошного тела.

Собой Вера Александровна была, как мы уже отмечали, хороша, и некоторая женская полнота ей даже очень шла. За что холил и любил ее покойный Никита Андреич. Он прямо-таки млел, когда обнимал ее пышные бедра. Старый сатир (а в просторечии — похотливый козел) знал толк в женщинах. Потому и женился на Вере Александровне, предпочтя ее всяким худосочным моделькам. Супруга должна быть такой, чтобы можно было гордиться ею, чтобы все мужики от зависти слюнями давились...

Так оно и получилось — давились, да еще как! Мужик ведь не собака, костей, как известно, не любит. У большинства же знакомых бизнесменов Никиты Андреича супруги были как раз модно-худющие и ужасно боялись съесть лишнее яблоко — а вдруг поправишься? Они постоянно сидели на заморских диетах, дни и ночи проводили в фитнес-центрах, следили за весом и совсем забывали о своих мужьях. А те смотрели на Веру Александровну и тайно завидовали господину Пеншину. Вот счастье-то дураку привалило! Причем совершенно незаслуженно...

Но вернемся к нашему повествованию. Кухарка Татьяна часто баловала хозяйку вкуснейшими и нежнейшими круассанчиками, которые готовила самолично. Выпечка считалась ее коньком, и почти всега получалась хорошо. Вера Александровна весьма уважала свежие булочки к утреннему кофию, и особенно — круассаны, маленькие, хрустящие, нежные, прямо тающие во рту. Их Вера Александровна употребляла не менее пяти-шести штук за раз — разумеется, с теплым, слегка подтаявшим сливочным маслом и вкуснейшим ягодным вареньем. О. она понимала, что такое круассанчики, и умела их употреблять! А это, что ни говори, целое искусство.

К примеру: люди, которые наносят на нежнейшие круассаны холодное сливочное масло, чтобы поскорее проглотить за чашкой растворимой бурды, по какой-то нелепости именуемой кофе, поступают глупо и, прямо-таки скажем, преступно, ибо тупо убивают самую что ни на есть прелесть сих великолепных мучных изделий. Намазывать на теплый круассан следует исключительно подтаявшее, податливое и слегка потекшее масло, ведь только так подчеркивается незабываемый вкус сего мучного изделия и его бесподобный аромат. А если к тому же сверху капнуть клубничним вареньем (скажем, всего пару ложек, для красоты и вкуса), то... Ну, вы меня, полагаю, понимаете.

К несчастью, этим утром выпечка у Татьяны не задалась. И виной этому была мерзкая соседская кошка Муська, повадившаяся лазить на кухню. Вы не подумайте чего плохого: эту паршивку дома кормили, пихали, что называется, и в рот, и в попу, однако чужой кусок завсегда слаще. Попасть же на кухню к Татьяне ей было довольно легко — она располагалась на первом этаже особняка, а рядом, за окном как раз росла старая, ветвистая липа. С ветки этой самой липы мерзкая кошка и запрыгивала сначала на окно кухни, а потом через форточку проникала внутрь.

Татьяна наглую воровку постоянно гоняла. Не потому, что не любила мурок, наоборот, у нее в квартире жили целых два кота, Маркиз и Цыган, но гоняла потому, что превыше всего ценила чистотц и порядок. А если мурка ворует, причем не от голода (это исключается — ввиду гладкости и толщины разбойницы), а = лишь по своей природной подлой натуре... То порядка, ясное дело, нет и не будет. Ведь как, по идее, ей следовало поступать: желаешь получить что-то вкусненькое — сиди и терпеливо жди, пока кухарка не обратит на тебя внимания и не кинет сладкий кусочек. Вот тогда и ешь. А еще лучше — ласково потрись о ногу и заурчи умильно, выражая тем самым любовь и преданность...

Так нет же! Проклятая Муська ласкаться ни за что не хотела. Она терпеливо сидела на ветке, выжидая удобный момент (когда Татьяна выйдет из помещения), а потом ловко проникала через форточку внутрь и мгновенно сжирала все, до чего могла дотянуться. Прежде всего, конечно, разные вкусности — губа нее, прямо скажем, была не дура. Уминала жадно, давясь и фыркая, с утробным урчаньем и дьявольски довольным мявом... Но, как только появлялась Татьяна, бросала все и стрелой вылетала наружу. И там уже, в безопасности, с неописуемым торжеством и наглостью смотрела на кухарку, которая в это время крыла ее самыми последними матерными словами. Видимо, кошке доставляло особое удовольствие злить эту бедную женщину.

Татьяна не раз просила хозяйку поговорить с соседями, чтобы те как-то образумили свою ненормальную мурку, однако Вера Александровна на все ее замечания лишь лениво отмахивалась — ерунда всё это пустяки, не стоящие внимания! Во-первых, ей не хотелось ни с кем ссориться, а во-вторых, сама не раз говорила Татьяне, чтобы та закрывала форточку на кухне. К чему держать ее открытой, если есть хорошая импортная вытяжка? Но Татьяна по своей закоренелой поварской привычке всегда держала форточку настежь распахнутой. Чем и пользовалась наглая, вороватая Муська. Так что кухарка, если разобраться, сама была виновата.

Да и вообще, пожимала плечами Вера Александровна, из-за чего весь этот сыр-бор? Ну, подумаешь, сожрет соседская кошка у нас что-то... Убудет, что ли? Денег хватит и на сто тысяч таких Мусек, а то и на миллион. В общем, все эти разговоры заканчивались ничем: Вера Александровна не хотела бороться с наглой кошкой, предоставив это право самой Татьяне.

Для хозяйки, кстати, это было своего рода домашним развлечением — ее кухарка против соседской Муськи. Кто кого? Смертельный аттракцион — в своем роде, конечно же.

 

***

Но этим злосчастным утром кошка превзошла саму себя. Пока Татьяна наливала жирные, свежие сливки в фарфоровый стаканчик, чтобы отнести к столу (Вера Александровна любила слегка осветлить кофе), мерзопакостная Муська скрывалась на липе. Но лишь кухарка вышла в гостиную, наглым, воровским образом пробралась на кухню и ловко опрокинула сливочник на пол. И принялась жадно лизать разлившееся лакомство — громко урча, словно белорусский трактор. И при этом так увлеклась, что не заметила, как Татьяна вернулась обратно.

Расплата последовала немедленно: разгневанная женщина схватила первую попавшуюся под руку тряпку и ловко стеганула подлую воровку по голове. С неслабой, надо сказать, силой и оттяжкой... Муська взвыла благим матом (кому нравится получать мокрой тряпкой по ушам?) и бросилась прочь, к спасительному окну. Но Татьяна предвидела этот маневр и преградила путь мурке к отступлению. Еще пара шлепков, и Муська обратилась в позорное бегство: выскочила за кухонную дверь и с диким мявом понеслась по коридору. Татьяна со шваброй наперевес устремилась за ней в погоню...

Преследование было недолгим: ошалевшую кошку быстро загнали под шкаф. Муська забилась в самый темный угол и жалобно замяукала, прося пардону... Но пощады ей не было: Татьяна вытащила наглую воровку наружу и победно подняла за шкирку. Глядите, люди добрые, кого поймала! Бедная киска закрыла глаза и прижала уши — должно быть, попрощалась уже со своею жизнью (одной из девяти, конечно же). Однако, как ни странно, все обошлось, кошка не сильно пострадала.

Кухарка пару раз шлепнула мурку (не сильно, конечно же, не садисткак же она, в самом деле!) по попе, обидно ткнула мордой в мокрую тряпку (для пущего назидания) и просто выкинула на улицу. Будешь знать, ворюга, как лазать по чужим кухням! Чуть живая от страха и бесконечно униженная Муська стрелой понеслась к своему дому — зализывать раны и жаловаться на несправедливость жизни. 

Татьяна же в великолепном расположении духа вернулась на кухню. И тут к своему ужасу обнаружила, что, увлекшись погоней, совсем забыла про круассаны, которые поставила в духовку. И те, естественно, сгорели. Делать новые же времени уже не было — Вера Александровна вышла к завтраку.

Пришлось бедной кухарке падать хозяйке в ноги и во всем виниться. Вера Александровна и так была с утра очень не в духе (плохо спала), а тут еще и это... В общем, дала себя полную волю, наорала на бедную Татьяну. Оттянулась, как говорится, от души. Кухарка на это лишь жалобно всхлипывала и виновато мямлила: «Извините меня, Вера Александровна, больше не повторится».

Вдоволь наоравшись, Вера Александровна несколько успокоилась, но отсутствие любимых круассанчиков не самым лучшим образом сказалось на ее самоощущении. И тут она вспомнила про вчерашнюю телеграмму...

 

***

Которая пришла от некой Анюты Пеншиной, двоюродной племянницы покойного Никиты Андреича. Вера Александровна лишь раз в жизни (на свадьбе) видела эту худосочную родственницу — ничем абсолютно не примечательную. Ну, разве только тем, что изо всех сил старалась угодить богатому дядюшке, преданно смотрела ему в рот.

Юная Анечка жила вместе с матерью в каком-то дальнем Мухосранске, в самой глубине великой России. И, естественно, давно мечтала вырваться из своей дыры в славную столицу. Однако долго не получалось: денег на переезд и обустройство совсем не было. И откуда бы им взяться — при наличии папаши-алкоголика (нынче, слава богу, покойном) и полунищей мамаше, получающей за работу сущие копейки.

Анечка очень хотела перебраться в Москву — большой, деловой город, где открываются для девушки великолепные возможности. Прогуливаясь вечерами по своему Мухосранску, она с презрением взирала на своих бывших одноклассниц, которые сразу после школы повыскакивали замуж и уже катали по местному парку детские коляски. Одноклассницы, в свою очередь, делали вид, что предельно счастливы, что все в жизни их утраивает: мол, где родился, там и пригодился. Семья, муж, дети — это ли не настоящее женское счастье?

Но Анечка не хотела для себя такой судьбы: слава богу, хватило ума отринуть домогательства местных донжуанов (все, как один, уроды и алкаши), закончить областной библиотечный колледж и пойти работать по специальности. Оклад, правда, оказался крошечный, но зато она могла с полным правом считать себя интеллигентной девушкой и свысока глядеть на бывших приятельниц, к тому времени ужасно располневших и обабившихся. 

Анечка завидовала лишь тем своим подругам, которые не забоялись перемен, покинули отчий дом (да какой там дом — каморку в коммуналке или же комнату в деревянном бараке), уехали в чванливую, надменную Москву и как-то там устроились. Да, сначала им приходилось очень нелегко, не одну наволочку смочили горькими, солеными девичьими слезами, но все-таки как-то более-менее приспособились: нашли хорошую работу, перебрались со съемных углов на собственную жилплощадь, купленную в долгую рассрочку, и даже вышли замуж (представьте себе, девки!) за настоящих москвичей.

Анечка очень боялась большого города (хотя и с детства мечтала о нем) и с ужасом слушала рассказы приезжих в недолгий отпуск подружек (себя показать, перед родствениками и знакомыми покрасоваться, новой жизнью похвастаться), как тяжело им приходилось вначале. Как работали целыми днями на рыках, морозя тощие задницы, как каждую копейку экономили, чтобы оплатить аренду жалкой комнатушки в коммуналке, как хотелось одеться получше, чтобы не выглядеть совсем уж деревенской лахудрой... Да еще и приходилось ночами (что делать, жизнь такая!) ублажать своего хозяина-работодателя — чтобы зарплату вовремя платил, чтобы на мелкий обман покупателей закрывал глаза.

Нет, это такое решительно не для нее! Скажу вам по секрету, Анюта в свои двадцать пять лет была еще девственницей... Как это могло произойти, спросите вы, учитывая свободные (если не сказать больше) нравы в провинции? Я вам отвечу: а все благодаря ее маменьке, Варваре Николаевне, женщине нравов простых, но суровых. Та, промучившаяся почти всю жизнь с мужем-алкашом, очень не хотела, чтобы единственная дочь повторила ее судьбу: в семнадцать лет по залету выскочила замуж и потом всю жизнь терпела пьяницу, пока не помрет. Поэтому Варвара Николаевна воспитывала Анечку в строгости: до свадьбы — никому! И если уж давать, то человеку солидному, имеющему серьезные намерения. Чтобы непременно женился... 

Но с замужеством у Анечки все никак не получалось. Парни, которые были поумней да побойчее, давно перебрались из Мухосранска в столицу и сделали карьеру. Провинциалка Анечка им была на фиг не нужна — своих проблем хватало. А оставшиеся женихи ее не устраивали... Вообще, от слова «совсем». И ходила бы наша Анечка непристроенной еще много лет, если бы не внезапное письмо богатой московской тетушки.

Вера Александровна в минуту сентиментальности (накатывало на нее иногда) вспомнила о своей бедной родственнице и решила: «А почему бы не пригласить эту Анечку пожить в доме? Девушка она, кажется, неплохая, тихая и скромная, будет хорошей компаньонкой. Буду ходить с ней по знакомым и говорить: "Это вот двоюродная племянница покойного мужа, Никиты Андреича. Он, жадный козел, ей ни копейки не оставил, а я по своей доброте душевной ее пригрела и приласкала". А что, будет выглядеть трогательно и благородно». Вот она и написала как-то Анечке: «Почему бы тебе, дорогая племянница, не пожить у меня? Дом большой, места всем хватит. Глядишь, и жениха тебе подходящего найдем. Нечего в Мухосранске киснуть, давай приезжай. Настоящую столичную жизнь увидишь...»

Позже, по зрелому размышлению Вера Александровна поняла, что сморозила глупость (зачем ей чужой, по сути, человек?), но было уже поздно — слово не воробей, тем более такое, письменное. Оставалась, правда, некая надежда, что бедная Анечка испугается и не приедет, но нет — девушка решила-таки перебраться в Москву, город больших возможностей. То ли действительно до смерти надоело киснуть в своем Мухосранске, то ли очень уж замуж захотелось. Годы-то идут, и она отнюдь не молодеет... Короче говоря, Анечка дала телеграмму: «Выезжаю, встречайте».

Пришлось Вере Александровне посылать верного Геру встречать провинциалку, чтобы доставил с вокзала домой. И давать указание экономке Клавдии Васильевне: нужно приготовить для родственницы гостевую комнату. Ту, маленькую, что наверху. Знаю, что она неудобная, но ничего, девка молодая, потерпит, чай, не барыня. В жизни ничего так просто не дается, уж это она, Вера Александровна, точно знает — всего приходилось самой добиваться. И терпеть разные неудобства, лишения и трудности. Так что пусть девка сразу привыкает, что жизнь в Москве — не сахар, ничего так просто не дается, потом пригодится.

Вот поэтому и покатил Гера с утра на вокзал, чтобы встретить Анечку. Как потом выяснилось, навстречу своей судьбе...

 

***

...Которая предстала перед ним в виде маленького, черного, жалобно скулящего комочка. Герасим чуть было не раздавил его — чудом машину остановил. Тут следует пояснить: у Веры Александровны было два автомобиля. Первый, шикарный «бентли», предназначался чисто для понтов, на нем она выезжала в свет. Второй, надежный «мерин», служил для работы. На нем Гера мотался по разным делам. И на нем же он катил сейчас в столицу. И на одном из поворотов вдруг заметил впереди что-то живое и копошащееся. Резко дал по тормозам, к счастью, успел остановиться — буквально в паре сантиметрах. Выскочил, поднял, поглядел. При ближайшем рассмотрении комочек оказался щенком — маленьким, неуклюжим, нелепым. Если судить по экстерьеру — метис кого с кем-то, однако чрезвычайно милый и смешной. Такое иногда бывает: мама — дворняга, папа — вообще не пойми кто, а ребятенок получается исключительно красивый и умный. А вот у породистых родителей, наоборот, часто бывает прямо наоборот: хоть с генами и все в порядке, а дети выходят — просто беда. Урод на уроде сидит и уродом же погоняет.

Герасим погладил щенка и задумался — как же с ним быть? Оставлять у дороги нельзя — наверняка выползет снова, и его задавят. Положить в кусты — тоже, бродячие собаки на клочки разорвут. Щенок же совсем маленький, ничего не может... Интересно, как он здесь очутился? Скорее всего, кто-то из машины выкинул, чтобы не возиться. Утопить сразу, пока был слепой, духу не хватило, вот и выбросили по дороге — может, кто подберет? И, скорее всего, кутенок погиб бы медленной, мучительной смертью...

Щенок почувствовал настроение Геры и, высунув розовый язычок, ловко лизнул в щеку. Гера удивленно провел пальцами по влажному следу и вдруг понял, что не может бросить щенка здесь, совесть не позволит. Пусть Вера Александровна говорит что угодно, но он возьмет кутенка к себе. В крайнем случае, пристроит в хорошие руки. Чтобы был под приглядом и ни в чем не нуждался...

Герасим положил щенка сзади под сиденье, наломал ему печенья (жуй, бедолага) и снова сел за руль. Щенок благодарно захрустел вкусняшками. Гера удовлетворенно кивнул и покатил в Москву.