Завтра будет

По расчётам день его рождения приходился на дату полного солнечного затмения. Но молодая и немного безбашенная мама вычитала, что это астрономическое происшествие замедляет все биологические процессы на сутки. Буду рожать завтра, — сказала. И ушла в горы, наблюдать чёрное солнце.

Он родился на следующий день.

Так завтра стало для него самым главным днём. Не тем, о котором женщины любят говорить — «я подумаю об этом завтра», а именно главным. Он точно знал, что «завтра» придёт, и оно будет лучше, успешнее, оно будет...

Детство прошло у моря, в три года мама научила его плавать и не бояться волн. Наука пошла в прок: не бояться у него получалось отлично. А ещё он полюбил море.

Жизнь подсовывала опасности на каждом шагу, пугала штормами и ураганами, порой устраивала цунами. Он плыл — самостоятельно, на яхте, на спине какого-то морского чудовища, на чём придётся — но плыл, очень редко заходя в гавани или выбрасываясь на берег где-нибудь на необитаемом острове.

Времена его взросления, наверное, были прокляты мирозданием: то, что он выжил, можно считать удачей.

Драки, поломанные руки и ноги, шрамы, сотрясения, непонятные болезни, употребление внутрь всякой отравы, голод — и любимое завтра, не раз спасавшее ему жизнь. 

Он попробовал и испытал если и не всё, то очень многое.

В периоды коротких передышек на берегу жил почти обыкновенно.

Успел поступить в университет, доучиться не успел: авария, кома... Выкарабкался, но после вынужденного академотпуска возвращаться уже не захотелось.

Успел жениться, родились девочки, погодки. Он плакал от счастья.

Когда старшей было два, что-то произошло.

Он с трудом добрался домой после погони с перестрелками. Пусто, не было даже детских кроваток.

Нашёл, пытался вернуть — жена не поверила, не захотела слушать, с дочками видеться не разрешила.

А шторм усиливался — и он снова ушёл в завтра.

Острова время от времени манили экзотикой. Приютил у себя ночную бабочку. С месяц любовался, она просилась остаться навсегда. Но ночные бабочки хороши только ночью.

После очередного урагана, с порванными парусами и изломанными мачтами, отстаивался в доке.

Выйти из бухты можно было только с лоцманом.

Та, которая стала его лоцманом, отправилась с ним дальше. Из неё получился отличный матрос: не жаловалась, не ныла, подставляла плечо, умело управляла парусами.

Он успешно работал, возил её в разные страны, наряжал, украшал, посвящал ей песни и видел только её.

Она не хотела детей: он стал для неё всем. И он смирился, нет, даже гордился — не каждому мужчине встречается такая женщина.

Страсть к плаванию в шторм подвела его под пристальное внимание спецслужб. Ничего противозаконного, но политические мотивы можно найти в любом действии — их вдвоём взяли прямо на набережной южного городка. Он как раз говорил с мамой по телефону, мама услышала начало задержания.

Именно благодаря этому их продержали в конторе только двое суток: мама подняла на ноги всех, до кого смогла дотянуться.

Выпустили под подписку, возбудили дело.

В суде дело разваливалось — тоже благодаря маминым усилиям и поддержке коллег.

Вовремя подоспели политические катаклизмы, удалось под шумок уехать в другую страну. Спецам стало не до них, суду тоже.

И был штиль. Долгих семь лет. Семь счастливых лет.

Ну что, жизнь удалась?

Завтра наступило.

Тектонический сдвиг, землетрясение, разлом... Она осталась по ту сторону пропасти. Он протягивал руку, пытался удержать, хотел перепрыгнуть, взять на руки и прыгнуть обратно. Напрасно, всё напрасно. Здесь был он, любимый, единственный, но чужой. А там — родная кровь. Голос крови вовсе не фигура речи.

Он оставил ей всё. Больше месяца, с одним рюкзаком, практически без средств, добирался домой. Держался за обломок корабля и плыл из последних сил. Родные бросили ему спасательный круг, вытянули — страшного, измученного, почти без сознания.

Едва придя в себя на берегу, опять бросился к воде, в надежде переплыть океан и забрать её.

Только я не сплю — невозможно спать:

Я тебя люблю, где тебя искать?*

Упал, поломался, три месяца в больнице. Это был знак. Но он не внял, снова и снова пытался найти её. Безуспешно: цунами смыла всё.

Завтра, всесильное завтра — оно в который раз помешало ему уйти на дно. Заработал, купил квартиру. Помогал родным, почти остепенился.

Всё? Спокойное плавание — ветер попутный, корабль надёжный, капитан опытный?

Завтра и вчера, столкнувшись, могут разрушить сегодня. Его вчера, всплыв неожиданно, показало, чего он лишился. Начал пить— топить своё вчера, чтобы не мешало, чтобы не напоминало, чтобы...

Наркодиспансер, тремор, видения — почти белая горячка. Или уже не почти.

Мама...

Ухватился за протянутую руку, вынырнул. Проклятые воспоминания, кажется, остались на дне.

Дальше сам, медленно, с передышками. Часто лежал на волнах, раскинувшись звездой.

Полюбил гулять по вечерам. Не одинокие прогулки: ему всегда было интересно с самим собой. Но что-то распирало изнутри, требовало внешнего внимания — он заходил в бар, пил, странно пьянея — ноги не слушаются, а речь чёткая, голова ясная. Находились собеседники — слушатели. Он рассказывал. Ему было что рассказать. Они внимали, ужасались, восхищались.

Становилось легче.

Работа, работа, работа... Уже совсем седой, но сил ещё много. И дальние плавания манят по-прежнему. И завтра — летящая в вышине вещая птица, готовая сопровождать его корабль, призывно кричит: ну же, капитан, чего ты медлишь?

Что во мне живет, сколько мне годков?

Кто за мной придет? я на все готов...*

Он и правда медлит. Что-то удерживает его на этом берегу. Якорь... или кнехт с обвитым вокруг него причальным концом — и нет матроса, который услышит команду.

Ром в стакане слегка поблёскивает под светом монитора. Сумерки ползут лениво, как мухи после варенья. И лениво плавают мысли — печальные донные рыбы, и рыба «вчера» готовится подняться на поверхность, явив огромную пасть.

Я сегодня слаб, голоден и стар,

И сдуваю пыль со своих гитар.

Сжалься надо мной, сделай что-нибудь,

О хорошем пой, о плохом забудь...*

Звонок поднял волну, рыбы замерли.

Он не боится ночных гостей. Он вообще ничего не боится.

Девушка, нет, молодая женщина — в слинге спит дитя.

— Папа...

Обнял молча. Смотрел, пытаясь навести резкость, но всё расплывалось — капли влаги на объективе. Вспомнилось, как плакал, когда она родилась.

Шапочка голубая... наверное, мальчик...

Мысли, в отличие от зрения, обрели чёткость.

Завтра взлетело выше и заглянуло в послезавтра.

Море и небо.

На палубе высокий седой мужчина. Рядом — мальчишка лет семи в капитанской фуражке, смешно сползающей то на ухо, то на глаза:

— Деда, а это шкот или вант?