Крошки-1

Крошки

Глава первая

Мы пили чай и мечтали об убийствах маленьких капиталисточек, в лёгких причудливых кружевных комбинашках из дешёвого полиэстера. Значит в мире снова ночь, у нас нет денег, а декаданс остался знаменит не декадентами, а свальным грехом. Мы бы не отказались от греха и даже выключили свет и разделись, но что-то в мире лопнуло и спелая, круглая, сочная луна фригидно мелькала в листьях, игралась со стальными  боками электросамовара, отражалась в чашках, охлаждая попутно желание. В результате, как-то незаметно сбились на разговоры о пустоте, о литературе. В этих вопросах мы не компетентны, поэтому всегда серьёзны и милы, словно дети, пусть всем давно пришлось расстаться с юношеской инфантильностью и отоварить первый четвертак. Я держал в ладонях тяжёлые Машины груди, сжимая и отпуская их без какого-либо ритма, Маша игралась во рту чайной ложкой, с которой постепенно исчезал вкус мёда, Паша шумно и вдохновенно мешал чай, в то время как Ольга Фёдоровна сосредоточенно дёргала его член.

– Шовесшь, эша гарнишура или акшешуар? – в который раз спрашивала Маша, не вынимая изо рта ложку.

Ответ был очевиден, поэтому все промолчали, только Ольга Федоровна не в тему буркнула:

– Бесполезно, – и встала.

Она подошла к окну и, посмотрев сурово на луну, спросила:

– Что мы делаем не так?

Никто конечно даже не подумал, что она может спрашивать наш спутник, но и пояснять никто не спешил. Не знаю, почему вечер совершенно не сторчал, и даже девушки не смогли ласками завести друг друга. Подозревал некий  интеллектуальный резонанс, забивающий животные инстинкты. В этот влажный и  жаркий воздух мы пришли расслабиться, провести ночь к самым утренним всполохам, потрогать друг друга, прикоснуться губами к поту, защитить слюной эрогенные зоны, но все оказалось бесполезным. Усердно потыкавшись ртами, мы распались на отдельные части.

– Мы прокляшы, – зачем-то пошутила Маша.

Я в отместку сжал её груди чуть сильней, чем следовало, и она захихикала.

– А давайте… – начал Паша и замолчал.

Меня неотвратно потянуло одеться и включить телевизор. С трудом борясь с проснувшимся мещанством, я отпустил на свободу груди, встал и подошёл сзади к Ольге Фёдоровне. Для начала, на пробу, прикоснулся своим повисшим хуем к её заднице. Но та оказалась холодной. Я прильнул сильней, вдавливая в неё своё тело.

– Контакта нет, – подтвердила она мои ощущения.

– У меня такое впечатление, что мы все умерли, – произнёс я.

– Экзистенционально? – спросила Маша, расставшись, наконец, с ложкой.

– Я чувствую себя старой и никому не нужной, – поддержала меня Ольга Фёдоровна.

Маша тоже поднялась. Я почувствовал, как она прижалась ко мне, груди её пока сохранили тепло моих ладоней, но с каждым мигом холодели. Её заросший лобок, касался бедра, но думать об этом можно было только отстранённо. Как о хлебе.

– Нет, все-таки давайте, – снова начал говорить Паша и снова замолчал. Но неожиданно, даже для себя, после паузы продолжил: – Давайте поиграем в города?

– Ашхабад, – тут же произнесла Маша.

– Мне нравится Венеция, – возразил я. – Но я там ни разу не был.

– Глупая игра, – подвела итог Ольга Фёдоровна и все опять замолчали.

Подошёл Паша и обнял всех. Так мы и стояли, молча. Минут пять. А потом инстинкт все же победил, мы отстранились и пошли собирать свою одежду. Когда все ушли, попрощавшись, как получалось, без огонька и сухими губами, как бы извиняясь за возникшую между нами холодность, я снова разделся. Мысли крутились около желания поплакаться и страха перед импотенцией. Чтобы хоть как-то себя успокоить, я открыл холодильник и устроил поздний перекус, запивая оставшимся чаем. В полутьме покинутой друзьями квартиры, заполненной холодным и рассеянным лунным светом, было плохо и одиноко. Что дальше? – мучило меня.

А дальше я посмотрел наверх и заглянул в глаза себе нынешнему. Заглянул и попросил мысленно об одной сущей для него мелочи. И я, пребывая в сладком бреду всеведения, согласился. Я пообещал самому себе: рассказывать так, будто вся это не произошла когда-то, а происходит прямо сейчас. В этом повествовании нет будущего, нет всей моей последующей жизни. Есть только я не парящий на «высоте собственного опыта», а бубнящий из нутра истории. С того самого момента как, стоял я голый посреди кухни, жевал сырокопчёную колбасу и мечтал о том, что раздастся дверной звонок и на лестничной площадке будет стоять Маша. Или Ольга Фёдоровна. Одна. И свет луны, скромно спрятавшейся за облаками, вернётся к нам, обнимет, прильнёт к её спине и начнёт шептать в ухо щекочущиеся глупости. И из всех моих забот: тихий молоточек беспокойства издали из бессознательного вопрошающий – надо ли согревать в руке холодный член или это такая безделица для горячего всеядного женского вместилища? И со всем уж из-за горизонта вопрос рассудка: какого хрена я вообще плющу себя по таким пустякам, когда можно честно признаться, что ничего  в этой жизни я не добился. Единственное достижение – мне никогда не было стыдно, когда я смотрел в глаза своим бывшим женщинам. И с женой своей умудрился попрощаться почти без скандала и пошлых истерик.

– Ты любишь его? – только спросил, как можно спокойней, учитывая холодный ветер и прочие обстоятельства.

Она нервничала, глотала снежинки, которые безрассудно залетали на балкон и кружились прямо перед ней и в надцатый раз повторяла.

– Не начинай.

–Тарас, красивое имя, – на каком отдалении от меня, совершенно самостоятельно, дрожал в воздухе мой голос, – Я, конечно, не буду мешать вам трахаться.

– Всего лишь мимолётное чувство, к тому же он мил.

– Уходи, – попытался я.

– Не начинай, –  опять, опять, опять.

– Тогда уйду я, – попросил я.

– Это в последний раз, – или предупредила, или извинилась она.

Мы посмотрели друг на друга. Я без стыда, она бесстыдно. И хлопнули дверьми. Она ушла в ванную плакать, а я ушёл. И вот тогда все и началось. А в тот момент, когда я стоял голый на своей кухне и хвастливо демонстрировал луне эрекцию, все ещё только длилось и никак не заканчивалось. И далеко не сразу понял, что торчу на одиночество. Проводив двух женщин готовых, уже исключительно из-за миролюбия и принципа, принять его внутрь, я как последний лох и христопродавец стою с поднятым, как флагшток, членом и радуюсь этому. Грустно.

А когда мне грустно, я набираю номер бывшей жены.

– Приезжай, – приказал я.

– Два часа ночи, – произнесла она с пугающей трезвостью.

– Возьми такси, – предложил я и сразу же предупредил – только у меня денег нет, придётся расплачиваться самой, и вполне возможно, что натурой не возьмут. Ужасные времена, знаешь ли. Всем нужны деньги.

– Ты невозможный человек, – заявила она почему-то радостно. – Я не приеду.

– Приезжай, – повторил я установку.

– Нет, я устала. И не одна. Заниматься любовью не хочу. Больше не хочу.

– Ты сука, – подвёл черту я.

– Безусловно, – согласилась она и повесила трубку.

Почесав с наслаждением яйца, я упал в кресло и опять сдался. Жить все ещё тоскливо. Да, после расставания с женой, вся моя жизнь потеряла какую-то цельность и геометрическую стройность. И хотя я умудрился не спиться, все вокруг шаталось и дрожало, будто в пьяном бреду. И дело не в том, что я сожалел о бездумном прожигании свободного времени или стыдился своих оргий. Вовсе нет. Мне скорее казалось, что я открыл новый мир, по-своему чудесный и удивительный. Но весь этот мир, с его навьём оказался… вот не знаю, как объяснить… не для меня что ли. И даже не так. Я и раньше жил ради друзей, во имя жены, во славу работы. Все происходящие со мной было подчинённо тому, что меня окружало… Неоднократно слышал, что каждый человек мнит себя пупом вселенной и это вроде как нормально. Учёные термин подобрали – эгоцентризм. Но вот у меня все получалось как-то странно. Если я и чувствовал себя в центре мира, то это был центр, которой вертеться как припаренный, чтобы каждому в этой вселенной уделить толику своего внимания. Поначалу такое состояние не может не нравиться. Ощущение собственное необходимости завораживает, и впасть в самообман проще простого. А вот выбраться безболезненно  получается не всегда. Самое противное, что до разрыва, а вернее полуразрыва, с женой у меня и шансов не было. Я был человеком квадратным, построенным на основе давно доказанных уравнениях. И вот так вот – ради и вокруг – мне казалось правильной жизненной конструкцией. Убежав от семейных проблем, я оказался в странной пустоте. Продолжая по привычке вертеться в своём центре, с удивлением обнаружил, что вселенной-то на меня откровенно насрать. Открытие было неприятным.

– Приезжай, – снова набрал я жену.

– Давай лучше ты к нам, – услышал в ответ мужской голос.

– Трахаться мне комфортней дома. К тому же ты мне нахер не нужен. Даже если у тебя великолепная задница, меня это не заинтересует. Я предпочитаю баб, так что тебе педик вообще можно никуда не ехать.

– Ты кто вообще, поц? – возмутились в трубке.

– Я, между прочим, муж, – гордо заявил я.

– Вали на хуй, муж! – и малодушно бросили трубку.

Видимо появление мужа, даже такого странного как я, немного нарушили стройную картину мира очередного любовника жены. Естественно я не смог отказать себе в удовольствие и попытался провернуть свою наглость в чужой трусости, снова набрав её номер.

– Да, – устало и как-то обречённо спросила жена.

– Зая, где ты находишь такие тупые грелки? Это что-то с нечто! – с наигранным восхищением выдохнул я  яд в трубку.

– Я выключала телефон, но ты успел, поэтому отвечу. Нечто у него вполне острое и таки-да нечто. А к тебе я заскочу завтра, приготовлю биточки и пельмени. И картошку запеку, как ты любишь. Все, целую.

Она бросила трубку, и я не успел осчастливить её вселенную комментариями. Отметил только, что ни приятных снов, ни спокойной ночи, ни удавится, мне не пожелали. Такое пренебрежение обидело. Что-то внутри меня заскрипело, задёргалось, да так и не завелось. Луна затрепетала в ветках, которые обняли её крепкими черными тенями, и ветер снова стих, как по мановению волшебной палочки. Статистически после разрыва жизнь моя стала лучше. Мне подняли зарплату, умерла тётка и оставила на память эту скромную квартиру, Тарасику, с которого все и началось, так помяли череп, что он долго боролся с совместимостью ран и жизни, так что из больницы его забирали волоком две старушки –  мать и бабушка. Они сосредоточенно с простуженными хриплыми всхлипами гладили его по плечам  и что-то угодливо шептали, с такой жалостью и, одновременно, гордостью за своего мальчика, что я так и не решился  подойти помочь и просто наблюдал, спрятавшись за деревьями, хотя добирался полтора часа, чтобы он смог насладиться моей скорбной и сочувствующей физиономией. Он забавно оглядывался, искал кого-то, будто действительно ждал, что все бабы мира придут посмотреть на его только недавно оживший трупик. Жалейка группы QUEEN, протренькнув в чьём-то мобильном, замечательно дополнила представление. Я, не дожидаясь того как они поймают машину, гордо сбежал. Ещё я встретил Машу, а она уже познакомила меня уже со всеми остальными. Вначале я думал, что не приживусь в этой страной конструкции, но постепенно прикипел. В общем, это была самая настоящая белая полоса. Я так и лежал в кресле, голый, и все больше погружался в мысли, воспоминания, блевотину экзистенции. Но никак не мог впасть в спасительный сон. Потом мне стало холодно и я накрылся пледом, свернувшись калачиком, в ожидании своего нового рождения.

Что ещё рассказать о себе? Русский, но чётких доказательств никогда не было, скорее опирался на тонкий муар мироустройства, погруженного в мифический и невиданный шишкинский лес и высокий хрупкий камыш лиманов, в которых мыли сапоги суворовские чудо-богатыри, если конечно они были в сапогах. Политических взглядов никогда не имел, а редких порывов гражданского самосознания стыдился. В чем-то был и остаюсь консерватором, хотя вместе с Пашей сокрушался о бездарности окружающего мира и необходимости очищающей ярости революции. Однако на жертвах не настаивал, мечтая о всеобщем хэппенинге, наполненной хипповской любовью. Отвратительно нерелигиозен. Подозреваю, что в насмешку над людьми бог, и даже Бог, все-таки существует. Но в отличие от Ольги Федоровны никогда не ставил ему свечи и не лобызал храмовую утварь.  Не увлекался модным когда-то поиском Бога в собственной душе, презрительно полагая, что он там или не поместиться или это совсем не Бог, а раздутое самомнение. К сожалению, я не интеллектуал и не эрудит. Я много читал, бессистемно и наплывали, что-то откладывал в памяти, был хорошим крепким специалистом, но ни хрена не понимал в этом огромном и загадочном мире. На фоне Маши с её хваткой и целеустремленностью, я ощущал себя жалким пентюхом. Все? Или покопавшись во мне можно найти, какие-то мелкие факты? Я лежал в кресле и наблюдал, как медленно луна подкрадывается к форточке, не иначе затем, чтобы плюнуть. И ковырялся в прошедшей жизни. И никак не мог понять, что в ней случилось, почему в двадцать семь лет, я оказался в такой темной ночи, что даже ночное светило не в состоянии проложить мне дорожку по ряби Черного моря в какой-нибудь уютный рай или хотя бы благополучный уголок счастья.  Меня оплела, сковала, прижимала к себе глупая депрессия…

Задрожал телефон, я вынырнул из сна, автоматически отметив, что уже полчетвертого.

– Кто здесь? – спросил я, беря трубку.

– Ну, что, дружок? – услышал он голос жены. – Поговорим?

– Заснул? – поинтересовался я, догадавшись.

– Ага, – томно произнесла жена. – Он – лапочка, но шумный и скандальный.

– Хочешь остаться с ним? – спросил осторожно, стараясь даже голосом не намекнуть на волнение.

– Наверное, нет, – растерянно ответила она. – Мы слишком часто были в последнее время вместе. От долгого трения чувства стираются.

– Жаль только половые органы от трения не стираются, – съязвил зачем-то я.

– Да, – согласилась она. – Удивительно крепкие механизмы, – и после короткой паузы спросила: – Что ты хотел?

– Да ничего особенного, – признался я. – Тоскливо как-то просто. Кризис среднего возраста…

– Не рано ли? – услышал я её смешок.

– Конечно, рано. Меня это как раз и муллит… Знаешь такое странное чувство, будто подошёл вплотную к какой-то границе. Даже не так. Меня какая-то загадочная сила тянет к этой темноте, даже остановившись я к ней приближаюсь. И как бы даже не быстрей, чем когда бегу. А за этой чертой меня ожидает всепоглощающий трансцедентальный пиздец.

– Милый, это просто скука, – не удержалась она от подколки. – А что у тебя с твоими? Сегодня же ваше заседание проходило.

– Так… Как всегда, – уклонился от воспоминаний я. – Заседания на то и заседания, чтобы проходить согласно повестки дня.

– Знаешь что? – произнесла она грозно. – Займи себя чем-то?

– Что-то не дрочится, – мрачно пошутил я.

– Ты не руки подключай, а фантазию свою, мозги на худой конец. У каждого современного человека, а уж тем более у мужика, должны быть своя фишка.

– Что?

– Своя фишка, – нетерпеливо повторила жена. – Мы все одинаковые, не внешне, а личностно. Поэтому пытаемся выдумать себе какую-то хрень, что будет нас отличать от толпы. По-разному получается. В результате мы не только становимся более заметными, выделяющимися в толпе, но и плотно забили свободное время, потому что поддерживать свою фишку уходит множество времени. Вот и тебе необходимо придумать себе занятие.

– Спасибо, что беспокоишься за меня… – пробормотал я.

– Вот и тебе надо повесить на себя какую-то идею, можно даже без материального воплощения.

– А что у тебя за фишка?

Она помолчала. Я просто физически ощущал, как она кривится и своим привычным жестом играется с сережкой.

– Что-то личное? – переспрашиваю.

– Я ищу самый длинный оргазм, – призналась она.

– Ищешь? – удивился я.

– Ну не столько ищу, сколько пытаюсь добиться очередного рекорда.

Мысли на мгновения запнулись, взгляд упал на настенные часы.

– И как ты его хронометрируешь? – вырвалось у меня.

– Не с секундомером, исключительно внутреннее ощущение времени, – и после паузы добавила, – Ну и количество стонов.

Я был ошарашен. Меня не столько захватила идея, эта её фишка, сколько сам факт того, что я столько лет прожил с женщиной, и только сейчас узнал о столь странном увлечении.

– Но разве смысл фишки не в том, что о ней знали? – уточнил.

И из всех сил стараюсь забить поглубже в собственную глотку вопрос, кто вместе с ней удерживает рекорд. Хотя нет. Кто там с ней достиг вершин, меня интересовало меньше, чем моё собственное положение в итоговом зачете.

– Подруги все знают, – призналась она.

– Мне не потянуть серьезную фишку, – пробормотал я растерянно.

– Так тебе такую и не надо. Тебе же только депрессию переждать. Придумай себе что-то временное.

– Да?

– Ну, конечно!

– Я попробую…

И разговор сразу увял. Пожелав друг другу приятного будущего, мы повесили трубки. Пять минут я лежал, наблюдая, как луна борется с тучами и ветками, а потом засмеялся. Я так и забыл спросить, зачем мне нужна эта фишка? Какое облегчение она должна мне принести? От каких страхов спасти? Черт, я даже не понимал, чего я боюсь, и что за бездна все быстрей и быстрей приближается ко мне. Я когда-то пытался понять откуда берется страх. Исключительно для себя, без попыток создания четких систем и половозрелых логических конструкций. И единственное к чему пришел – к репродукциям батальных диорам, с перекошенными лицами солдат и пластмассовыми взрывами. Вспоминать эти свои глупые псевдонаучные инсталляции было забавно, но бессмысленно. Точно также как пытаться вспоминаться свои ранние эротические фантазии, вроде дома населенным девятью одноклассницами и облагороженному тридцатью ванными комнатами, с огромным количеством всяческих дырочек и щелочек, для удобства подсматривающего.

Проснулся я в восемь. Было уже светло и жарко. Откинув плед в сторону, я выполз из кресла и потянулся. Утренние процедуры закончились у медленно закипающего самовара. Внутренне я уже был согласен придумать себе какую-то фишку. Возможно, это будет забавно. Вот только что? Идея пришла в голову, когда я выплевывал обратно в чашку размокшие чаинки. Набрал сразу Пашу.

– Ты рано, бля, – пробормотал он.

– Давай на следующую пятницу назначим конец света? – сразу предложил я.

– Что?

– Апокалипсис в пятницу? На следующей недели? Возражений нет?

– И на кой? – как-то расслабленно спросил Паша.

– Пора бы уже.

Это был слабый аргумент, но Пашу убедил.

Глава вторая

Гражданский шепот – это почти тоже самое, что протест, только на два-три тона тише. Тут самое главное не вывалиться в мейнстрим и не стать посмешищем. Шептать надо талантливо и вдохновенно, но плыть параллельно государственной системе. Пусть она стонет, пусть мучается с ржавеющим аппаратом, паразитирующей бюрократии и липким правоохранительным дерьмом. В какой-то момент, шепот просто обязан перерасти в трубный глас, в крайнем случае в какую-то романтическую серенаду. Но это где-то далеко, в финале, когда нашептано будет уже достаточно. Очень долго ему место где-то на грани слышимости. Лучше всего в фейсбуке или любой другой социальной сети…

Мы сидели с Пашей в кафе – самом модном среди интеллектуальных онанистов. Нежный свет, мятая брутальность, густой бас бармена, полудохлая музыка, грошовый интерьер. Даже называлось оно с претензией – «Комод».

– А где честные шарфики? – спросил я. – Где аллегорическая волоокость?

– Чудак! – возмутился Паша. – Это был маневр моды. Ушла от каких-то торпед. Сейчас она снова вышла на курс и пассионарные мальчики, которые имеют право и обязательно им воспользуются, снова самый актуальный тренд.

– Женщины всегда дают пассионариям, – и уточнил, – Особенно вооруженным.

– Вооруженным дают все, даже мачовидные особи, – толи возразил, толи похвастался Паша.

Мы единственный в этом артистическом заведение пили коньяк. Кокой-то даже не из дешевых. Паша хвастался новой политической программой, к которой профессионально присосался, и угощал. У меня в кармане еще ждали своего часа двести баксов, которые мне стыдливо сунула Ольга Федоровна, но я все равно цедил из бокала. Паша бдительно следил и приучал меня к понятиям и протоколу высшего света. Все остальные посетители поглощали пиво, словно унылые пролетарии.

– Зачем мы здесь? – не выдерживаю я.

– Ждем девочек, – пожал плечами Паша.

– Есть куча мест и без претензий на пошлую связь искусства и понтов.

– Ты ворчишь, как старый дед.

– Я был женат. Характер испортился. Это естественно.

Вдруг погас свет, пропала музыка и кто-то хорошо поставленным голосом пропел «бля-я-я-ядь!». Как-то подло и неспортивно дзынькнул бокал, печально завыл и стало как грустно.

– Так всегда! – пробормотал Паша.

– Что?

– Так всегда в жизни, – пояснил он.

– Что, – повторил я.

– Все в жизни заканчивается жопой. Или отключением света.

– Возможно, – дипломатично ответил я.

– Я тебе рассказывал о своей юности?

– Нет

– Слушай! В утомительные девяностые я вваливался в полной уверенности в собственной исключительности. Оснований для этого не было, но убежденность от этого только крепла. Родители в лихолетье погружались, как в болото, они тонули, их засасывало и чем яростней они дергались, тем больше отчаивались. На их шеи весело двое детей, витающих в каком-то наркотическом оптимизме. Естественно, они меня катастрофически не хотели понять. А мне было плевать. Я писал стихи, пел с легкой хрипотцой и собирался покорять женские сердца чудовищными рожами на косухе. Наверное, это нормально для шестнадцати лет. Легкий налет юношеского идиотизма позволяет без обязательств переносить любые травмы взросления. Даже самые тяжелые ранения, от которых не каждый пузатик может оправиться, оставляли только тонкие шрамы. Один из них до сих пор напоминает мне о том времени. Если бы особым приметам в сводках давали имена, я бы назвал его Лида.

– Я ее знаю?

– О да. Лидия Ивановна, из тридцать первого канала.

– Отвратительно.

– О да! Так вот. Лида… Нас вдавило друг в друга троллейбусе. Я врезался локтем в ее правую грудь. Ощутил это так явственно, что даже сглотнул. Девушка уперлась рукой в мое бедро и выдохнула куда-то мне в грудь. Как воспитанный мальчик я должен был отодвинуться, извинится, но железный рогатый червь дернулся, застонал, подпрыгнул и нас одновременно развернуло. Почему-то я старался не опускать голову, не смотреть вниз, хотя прекрасно чувствовала, как мы втираемся друг в друга. Мы молчали, только дышали, переплетая в жарком воздухи, тонкие прохладные нити наших вздохов. Мы мучились так минут десять. Я смотрел поверх ее головы, ощущая только как дыхание пробирается за шиворот моей майки-нирванки, постепенно замораживая. Возможность рассуждать о чем-либо логически, я потерял практически сразу.

Вокруг меня что-то происходило: двери открывались, дрожа от жары и экономического бездны, эритроциты заполняли все свободное пространство и начинали вибрировать еще больше, ветки хлопали по железному корпусу, скрипели проползающие мимо машины, но меня этот гудящий и плотный мир интересовал мало. Я думал только о том, что когда-нибудь стоящей рядом девушки придется выйти. Еще одна остановка, один поворот, движение ее тела и все. Вот как люди переживают потери? Даже простую вероятность их? Я вдруг понял, что мне уже шестнадцать я так и не знаю, что делать в таких случаях. Он депрессии меня уберегло только то, что немного скосил взгляд вниз и заглянул в вырез ее синей рубашки. Очнулся только от того, что девушка начал медленно от меня отлипать. Буквально по миллиметру. Одному мучительному миллиметру в секунду. Я бы, наверное, там бы и умер, но почувствовал, как она вцепилась в мою майку и потащила меня к выходу.

Мы вынырнули в окружающем мире. Огромный штык, который больше напоминал термометр, с нанизанной на него золотой звездой монументально возвышался над нами.

– После этого ты обязан выпить со мной чай, – заявила она мне.

– Я бы лучше кофе, – продавил я сквозь обступившую меня духоту.

– Меня зовут Лида, – прорычала она.

– Григорий, – выдохнул я жаром.

– Гриша значит. Тупое имя, – произнесла она и впилась в меня губами.

Конечно, в этот момент нам принесли свечку. Девушка в безобразной рабочей мини-юбке что-то прошептала и зажгла ее крикетом.

– К тому времени я уже трогал женские чувства, – продолжил Паша, – самым откровенным образом, совершал с ними самые разнообразные пошлые и романические действия, даже познакомился с физиологией процесса. Но к такому откровенному пожиранию меня Лидой оказался совершенно не готов. Казалось, она воткнула в меня жало языка и тот высасывает из меня мысли, слова и логические цепочки. Она мне оставила только действия и мне не оставалось ничего другого как отправить руку в долгое путешествие от бедра под рубашку. Как только она проникла туда, последовала вспышка и вот мы уже лежали в потном воздухе, старались отдышаться и придумать оправдание нашему взаимному молчанию. Под нами от малейшего движения тяжело скрипела кровать.

– Теперь мой любимый тост – это «За множественные оргазмы», – выдохнула она.

Я благоразумно, затравленно, да как угодно молчал.

– Жалко только…

И замолчала. Надо было что-то сказать, но мысли в голову все равно не лезли. Меня душили эмоции. И хотелось еще, повторения, собственно, хотелось повторять снова и снова, без конца. Вот только сил не на что осмысленное уже не оставалось. Поэтому я спокойно принял ее тишину. Мне даже показалось, что она заснула, но в этот момент она повернулась, прижалась ко мне, обдала мартеновским жаром и зашептала.

– Я тебе открою главный женский секрет. Я тебя не люблю. Нет, это не секрет. Это просто необходимо объяснить. Надо было с самого начала сказать, но меня как унесло. Ты как вампир в меня впился. Еще так в троллейбусе. Ты атаковал меня, смял, уничтожил. Женщины всегда создают вокруг себя защиты. Это тоже пока не секрет. Это понятно. Мы слабее нам нужны линии обороны. Ты все поломал и сделал это неуклюже и варварски. Словно какой-то танк. Иначе я бы прошла мимо и не обратили бы на тебя даже внимание. Ты слишком молод для серьезных отношений. Почти ребенок. Сколько тебе пятнадцать, может даже четырнадцать, а уже взрослая мне скоро будет девятнадцать.

Я было дернулся, чтобы признаться, что семнадцатилетний, приписав себе зачем-то год, но она закрыла мой рот ладошкой.

– Женщины редко сохраняются абсолютную верность. В их жизни хватает приключений и красок. Это тоже пока не секрет. Но это все эпизоды. Главное в их жизни – это любовь. Большая Любовь. Ты оказался эпизодом. Возможно мы могли бы начать встречаться, но у меня есть Большая Любовь. И вот сейчас будет секрет, – она перевела немного дыхание. – Когда женщина любит, когда есть та самая большая и чистая, после секса с ним, с ней, она обязательно спросит, понравилось ли ему. А когда любви не, бабы страшные эгоисты в сексе. Вот как сейчас. Меня не интересует ничего, ты робот, функция. Мне неинтересно было ли тебе хорошо.

Уже тогда, в нежные шестнадцать лет, все эти рассуждения мне показались смешными, но возражать и спорить не стал. Вместо этого я поймал зубами ее пальчик и осторожно укусил. И снова вспышка и мы провалились в очередную бездну.

– К чему ты мне все это рассказываешь?

– Вот. Ты просто должен меня понять. Сколько мы уже приняли?

– Семь по пятьдесят на брата, – зафиксировал я.

– Давай еще.

– Ага… К чему ты все это?

И Паша вдруг расплакался.

– Нам нужна… – произнес он грозно. – нам нужна революция… А для революции нужен гражданский шепот.

– Ладно, – произнес я. – Со мной все понятно. Мне нужна фишка. А зачем тебе?

Паша вытер слезы.

– Я должен ей доказать, – заявил он.

И. конечно же, тут же зажегся свет.