Воскрешение мертвых
Вошел он по-корабельному прямо, грудью как килем рассёк пространство, держал черную бороду торчком как бушприт и даже заметный живот придавал надежную бочковатость коммерческого судна.
Но выпив, потерял остойчивость, навалился на стену рядом — я ждала, когда освободится туалет — как на причал, так что затрещал розовый гипсокартон.
— Я к вам... — начал он, пытаясь изобразить игривость.
Знакомства на закрытых вечеринках будили во мне трепет юношеской неопределенности, когда россыпь возможностей казалась безграничной, а пустое фантазирование волновало больше, чем завтрашний ужин.
Теперь мои грузные ухажеры напоминали скорее каботажные теплоходики, чем стремительные «Катти Сарки» молодости. Но отголосок переживания будил во мне чувственность, я тоже тяжелела, брала трюмом лишнюю воду, но — нравилась себе!
— Удиви меня, my friend! — шепнула я, стараясь поднять голос из самого «машинного отделения», зная, что тон и тембр важнее смысла слов.
Его зацепила моя решительность; глаза — круглые как иллюминаторы — отражали штормящее море.
Он сделал жест «отверзания уст», закрыв рот ладонью сдернул невидимую пелену.
— Я, это — оживляю мертвых. — он сильно понизил голос.
Мы стояли в узком розовом коридоре «квартиры для встреч». Рядом, за дрожащей дверью в туалете сопели двое, я не обращала внимания.
Справа коммунальная кухня раннесоветских времен, с огромным старинным рыжим самоваром простреленным французской картечью, серой синтетической паутиной в углу и электрической лампой замаскированной под керосиновую.
Слева, с небольшой спортивный зал комната. Напряженный розовый цвет стен отсылал к нездоровой наготе рисованных поросят. Впечатлял суровый минимализм — в центре низкая, обтянутая белой кожей кушетка.
Несколько молодых пар, вызванных мной для массовости, появлялись и исчезали, подолгу занимали три туалета и две ванны, вываливались оттуда сбросив то лишнее, что мешало «плыть прямо».
— Знаешь, ты мне нравишься. Меня прикалывают такие.
Ух, как мне хотелось поймать его на «такие» и потребовать, по школьному — развития темы. Но я знала все ответы наперед: «...ну, я не могу описать» и последует вертикальный волнообразный жест в воздухе.
— Про мёртвых. — напомнила я сухо и провела рукой по скользкой ткани короткого платья.
— Да... да. — он опять «отверз уста». — Я веду аккаунты мертвых. Личные странички. В соцсетях, в мессерах... Типа, жизнь их поддерживаю, пишу посты о путешествиях, трипах, генерирую фотки, мысли всякие, типа, какие они могли бы подумать...
— А зачем это поддержание суррогатной жизни? Кому это нужно?
— Хрен его знает. — он посмотрел на протертый темный ламинат. — Я стараюсь не думать об этом. Родственники, любовники и любовницы. Кто-то алиби себе заказывает. Иногда это с виноватостью к умершим связано. Типа, им продлевают так жизнь...
Говорил он, продираясь сквозь заросли путанных мыслей, смыслы приходилось достраивать самой.
Ленка, моя подруга, тезка, мы не виделись лет пятнадцать. Когда-то в школе, влюбленные в одного долговязого гитариста, решили организовать фанклуб его имени, гитарист уже умер, — отравился выхлопными газами заснув пьяным в гараже — а мы продолжали дружить.
Я уехала с Сахалина, а она так и осталась вблизи крабового браконьерства и угрюмого Охотского моря. Пропала на несколько лет, от кого-то слышала, что она умерла. Но потом неожиданно возродилась, напомнив о себе ранней школьной фотографией, где я стою в спущенных гольфах, а она держит «фонтан» из гладиолусов. Мы стали оживленно делиться накопившимися впечатлениями от мужей и любовников, она присылала фотографии дочери, племянника... Накануне мы переписывались пока на Дальнем Востоке не зашевелилось солнце.
— Все может быть поверхностно, сиськи помять. — хихикнул он. — Регулярные посты с котиками. С неопределенного теплого моря. Новогодний вензель с ожиданиями прелестей от будущего. А можно и с глубоким проникновением. — опять смешок. — И фотографии детей можно сотворить. И на дачной грядке рачком. Небольшие рассказики о жизни, они стандартные, я набрал двенадцать сюжетов: плохой муж, успехи детей, проклятье работы, успех предпринимательства и так далее... Но самое замороченное это вести живые переписки — нудятина. Но каждая опция за отдельные деньги.
Я, слегка пораженная масштабом псевдосуществования, даже нарушила привычную стойку отдыхающей львицы, напряглась и оторвалась от стены.
— А музыку заказывает? — все больше волновал меня вопрос.
— Кто? — он обернулся, чтобы убедиться, не стоят ли за спиной новые знакомые хотя это было совершенно излишне, пьяный смех слышался далеко из розовой залы. — Я веду хренову тучу аккаунтов бойцов... ты поняла? Они, вроде как, должны быть живыми. С глубоким погружением. С ответами на сообщения, с перепиской. Я ночами как проклятый отвечаю, переписываюсь с родственниками, с бабами какими-то. Напоминалками все стенами увешаны, таблицы, когда днюхи, кто любит худых, а кто толстых, кому чего... сложная кухня. От френда мне вся эта история досталась. Он забухал. Мне — подмоги! Потом втянулся, втянули — точнее.
Заинтересованная и немного растерянная потащила его за собой. Он зашагал пьяно, по-матросски раскачиваясь, тяжело осел на табуретку с облетающей белой краской.
Чай пили из чашек в частую кобальтовую сетку с отбитыми ручками, удерживая их по-восточному, снизу.
С в сумраке поблескивал простреленный самовар, ярко освещенная розовая комната вдали казалась театральной сценой, мы — в темном амфитеатре за колонной.
Глухо стуча пятками, Наташка наш стажер, пробежала в одной майке в сторону ванны.
— Кто они, хер знает. — Продолжил он, мучительно подбирая слова. — Иногда — родственники. Их прикалывает, что виртуальный образ дитятки продолжает существовать, что-то вроде улыбчивого портретика на кладбищенском памятнике, только анимированный. — Он усмехнулся. — Вискарь тут есть?
— Есть, наверное, не может не быть. А кроме родственников? — Я знала, что запасы алкоголя в таких квартирах в избытке.
— А кроме... — он театрально «запечатал уста». — Просто присылают пароли, указания в каком ключе поддерживать сетевую жизнь — список приложен, ну и все. Сама понимаешь, переписки, что я веду — читают, проверяют, дают указания. Спроси -то, спроси — это. Какие предпочтения в сексе и бухле? Ну, и деньги, разумеется, хорошие.
— И много вас таких?
Окно на кухне было загорожено куском старого холста с изображением что-то вроде «побережья Баунти» — черный силуэт канабисовидной пальмы на фоне красного заката напоминал взлет межзвездного корабля в негативе.
Обнаруженное виски настолько отдавало дегтем — показалось, что я закусила начищенным ваксой армейским сапогом.
История с ленкиной перепиской стала поворачиваться другим бортом. Слишком много вопросов о моих пристрастиях: какое вино я люблю, почему выбрала эти таблетки, что такого привлекательного я нахожу в кривоногих мужчинах?
Однажды, случайно получилось, но я поняла, что она не знает имя моей кошки, хотя играли с ней много лет. Ленка пыталась наряжать ее в кукольные чепчики и укладывать в чемодан, заменявший игрушечную кровать. Меня удивило это, а на моё замечание она отреагировала холодно — подумаешь, забыла! Кошка в итоге попала под машину, и мы хоронили то плоское, что от нее осталось, плакали навзрыд.
Нагрузившись спиртным, он то запечатывал себе рот рукой, то резко срывал пелену молчания.
— Знаешь, я оставляю признак, что аккаунт веду я. Такая договоренность, но и мне удобней. Забываю кто я и от какого лица пишу. Ну, пароль такой что ли... или — копирайт, авторский знак.
— И твой какой? — Я задала вопрос так тихо, но таким тоном, как женщина спрашивает у мужчины в самый трогательный момент. — Хочешь кончить в меня?
Он обмяк, замялся.
— Ну... — Этой элементарной частицей я часто вскрывала мужские тайны, нужно только уметь ее произнести на выдохе.
Приятно обменять полный блаженного обещания голос на что-то неопределенное, уже потерявшее смысл сейчас, в данную секунду.
— Многоточие после слова с мягким знаком на конце, если в предложении три слова.
Я решила развлечь его — квартиру сделали из коммуналки, перегородки снесли, покрасили стены в цвет вывернутых внутренностей, обставили в духе жесткого минимализма, что не касалось санузлов — как на вокзале, с избытком. Оставили нетронутой только кухню, связь времен, как египетские пирамиды напоминают нам о тайнах прошлого, хотя Каир требует расширения.
Я посмотрела на фальшивую паутину, где механический паучок перемещался взад-вперед и семафорил красными глазами — запись идет.
Пахло холодным жиром, тряпками для вытирания столов и чужой жизнью. Казалось, что призраки теток в клеенчатых фартуках обступили нас и внимательно слушают.
— Я не уверен, что это люди. — Вдруг выдал он решительно. — Ну, мысль такая приходит. Кто они? Я проверял их аккаунты, там бесконечные знаки вторичности. Ну... типа моих многоточий... У всех они разные, но я многие знаю, а где-то догадываюсь. Тот, кто присылает мне заказы и деньги работает через них — фальшаков.
— Но деньги же присылают?
— Присылают, биткоины и подобное. Которые сами же и генерируют. — Он глотнул «сапожного» виски и поморщился.
Мне захотелось коснуться его грузного матросского тела, убедиться — он плоть, а не бородатая голография в сумраке коммунальной кухни.
— Сон как-то приснился, — продолжал он, молитвенно глядя вверх на самовар, — что я трюмный матрос на каком-то грязном пароходе. Огромное механическое сердце — стучит машина. Страшит — однообразие и безысходность. Я не знаю куда плывет корабль и зачем, но я навсегда в этом темном брюхе и что самое смешное, знаю, что смерти нет. Такой подарок — смерти нет и грязный трюм с блеском воды перемешанной с мазутом — навсегда. Откуда-то сверху, мне выкрикивают команды — имена оживляемых людей. Кидают еду, пельмени внутри которых вареные человеческие уши... На вкус они как петушиные гребни, чуть похрустывающие хрящи... В сметане, про сметану даже не хочется вспоминать...
Заканчивался август, горячий воздух затянувшегося тепла как во фритюре скручивал и зажаривал павшие листья конских каштанов.
Я сидела перед экраном компьютера, касалась мышкой свежего ленкиного сообщения и не решалась открыть, медлила, рассказывала себе, что фантазия, помноженная на подозрительность, рождает призраков.
...она устает, дети просят нового папу, старый им надоел, а себя чувствует как простреленный самовар. И в конце как-то по-мужски: «Обнимаю тебя, мать...»