Материнский пост
Чай опять остыл. Валерия Павловна без всякого удовольствия отхлебнула из кружки. За последние годы внешний мир с его чаями, ежедневной уборкой и тихим бормотанием телевизора совсем потускнел, потому что все самое важное происходило внутри.
Иногда Валерия Павловна вспоминала, как в детстве она читала сыну про Муми-троллей. Ее сердце всегда принадлежало Муми-маме. Та, оказавшись вдалеке от дома на пустынном острове, принялась рисовать на стене сад, и в конце концов ушла в него. Ушла подальше от огромных птиц, кружащих возле маяка, от отстранившегося мужа, от сына, вечно торчащего на берегу и выглядывающего непонятно кого.
Внутренний сад Валерии Павловны был совсем не похож на то, что нарисовала Муми-мама. Там не было яблонек и цветов. Если уж совсем откровенно, то внутри было черт знает что, зато в этом были чувства.
Валерия Павловна посмотрела на часы. Самолет, несущий в себе сына и его жену, должен был приземлиться минут через сорок.
Еще сорок минут она выдержит.
Больше всего Валерия Павловна боялась одряхления авиационного фонда. Она с трудом представляла себе устройство самолета, поэтому воображала себе какие-то цепляющиеся друг за друга шестеренки и поршни.
На внутреннем экране она видела подточенные временем зубцы шестеренок, которые, как челюсти старика, слабо смыкаются друг с другом. Вот-вот сорвутся, не прожуют оставшееся время полета.
«Держитесь, родненькие, я подсоблю», — думает Валерия Павловна.
Она визуализирует, что становится огромной, как великаны прошлого. Ладонь ее ложится под брюхо усталого самолета и, поддерживая его, бережно несет к пункту назначения.
Гигантская Валерия Павловна идет по лоскутному одеялу Родины, сшитому из желтых прямоугольников полей и зеленых ромбиков лугов, перешагивая крошечные деревеньки и серебряные нити рек.
Самолет в ладони делается все тяжелее. Пусть матери и дается право на какое-то время побыть богом, ноша эта слишком велика.
Тогда самолет пожилым голосом отвечает Валерии Павловне: «Я отдохнул, спасибо, дальше я сам».
Еще Валерия Павловна боялась террористов. Возможно, пока она занималась ерундой, представляя себя великаном, пассажиры с экипажем проживали самый страшный момент своей жизни. Несколько человек карикатурно-восточной внешности тычут в людей пистолетами, хитроумно пронесенными на борт. Они орут, заставляя пассажиров вжиматься в кресло и сидеть там, не шевелясь.
Один младенец тоже орет. Он, маленький, ощущает ужас матери, слишком крепко прижимающей его к груди.
— Сделай так, чтобы он заткнулся! — шипит один из захватчиков.
Ничто для них не свято, кроме собственной цели.
Молодая мать пытается укачивать ребенка, но руки ее трясутся, а успокаивающий шепот больше похож на звук пробитой шины.
Невидимая, как Маргарита, Валерия Павловна трогает крошечную ножку младенчика и говорит ему:
— А кто это у нас такой сладкий? А кто это у нас такой пухленький?
Про себя Валерия Павловна даже нервно посмеивается, потому что фразы одновременно похожи и на лексикон бабушки, и людоеда. Однако же младенец мигом успокаивается, ощутив вселенскую заботу.
Дальше, никем не замеченная, она идет по проходу между кресел. Треплет побледневшего Толика по волосам, неприязненно смотрит на жену его Оксану. Та сидит с совсем некрасивым от страха лицом. Глаза у нее, и без того выпуклые, совсем уж неприлично вытаращены, а рот сжат так, что губы совсем превратились в невидимок, как сама Валерия Павловна.
«Иногда, что естественно, то безобразно», — думает Валерия Павловна. — «Не женщина, а иллюстрация к базедовой болезни».
Она подходит к крепкому мужику, сидящему у аварийного выхода. Рядом с ним стоит один из террористов.
— Тсссс, — говорит мужику Валерия Павловна. — Я мама одного из пассажиров. Не выдавай моего незримого присутствия. Только вы с младенцем меня и ощущаете.
Крепкий мужик еле заметно кивает. Мол, понял, не дурак.
— Ты же спецназовец, как я погляжу? У меня глаз на вас наметанный. Из отпуска летишь?
Мужик снова кивает. То ли потому, что спецназовец, то ли потому, что в отпуске был.
— Значит так, — продолжает Валерия Павловна, — я этого ближайшего к нам террориста отвлеку, а ты пистолет у него ловким приемом выдирай и быстро обезвреживай других. Только Толика моего не зацепи, вон он сидит слева в синей футболке.
Спецназовец прикрывает глаза. Ему страшно, это же самолет. Разгерметизация там всякая.
Валерия Павловна хлопает его по руке, передавая материнское бесстрашие.
— Не бойся, — говорит она. — Я рядом.
Перебирая в голове все известное о террористах, Валерия Павловна решает обратиться к литературе.
Глаза ее больше не тусклые. Веки больше не сдавливают взгляд старческой гравитацией.
Она встает напротив террориста и являет ему себя в новом обличье.
— Ифрит, — шепчет террорист на чужом языке. — Слуга Иблиса, повелитель огня. Как пылают твои глаза!
— Отдай пистолет вот этому мужчине! — неслышно для других грохочет Валерия Павловна. — Иначе не видать тебе рая, уж я расстараюсь.
Валерия Павловна не очень хорошо знает полномочия ифритов, но надеется на то, что угроза сработает.
Террорист колеблется. Лоб его, несмотря на близость создания огня, покрывается холодной испариной. Он смотрит на спецназовца, сомневаясь в разумности просьбы ифрита. И все же рука его с пистолетом опускается, размякает от гипнотического воздействия Валерии Павловны.
Этим и пользуется спецназовец. Он выхватывает пистолет из ладони террориста, а дальше Валерия Павловна закрывает все еще горящие инфернальным огнем глаза. Ей никогда не нравились боевики и перестрелки.
Когда все закончилось и террористы были повержены, пассажиры устроили спецназовцу овации. Тот скромно машет рукой, потому что без одной женщины он никогда бы не справился. Толик хлопает громче всех — Валерия Павловна всегда учила его выражать благодарность смело и открыто. Оксана же хлопает вяло. Нет в ней душевной щедрости.
«Двадцать минут осталось продержаться», — отметила Валерия Павловна.
Она очень устала.
Перебирая в голове потенциальные опасности полета, она вздрогнула. Шасси! В одной статье она как-то прочитала, что именно на несработавшие шасси приходится большая часть авиакатастроф.
Во времена московской Олимпиады Валерия Павловна принимала участие в любительском забеге. Как она гордилась синим костюмом с нашивкой, украшенной олимпийскими кольцами. Как легки были ее ноги, как свободно дыхание! Казалось, что атмосфера праздника наполняет Валерию Павловну, как воздушные шары, на которых потом улетит олимпийский Мишка.
Ноги давно были не те, но Валерия Павловна знала — они сдюжат, если придется использовать их вместо шасси. Она добежит, она справится, пусть даже скорость ей придется развить для человека совершенно непосильную.
Тонкую настройку прервал звонок. На экране высветилось имя старой подруги, которая обычно звонила только по делу или из-за форс-мажора.
Сердце екнуло. Поколебавшись, как воображаемый террорист из видений, Валерия Павловна все-таки приняла звонок.
— Что случилось? — вместо приветствия сказала она. — Ты в больнице?
— Да упаси Господь, — весело проговорила подруга. — Все в порядке. Просто поболтать хотела.
— Не могу болтать, — ответила Валерия Павловна. — Я жду, когда Толик приземлиться.
— Опять представляешь себе всякие страсти? Сколько раз ты уже мысленно похоронила Толика? Тыщу раз или побольше?
В голосе подруги сквозило осуждение, как будто у нее самой не было троих детей. Как будто ей плевать хотелось, что там у них, как они живут, с какими опасностями сталкиваются. Если бы у Валерии Павловны было трое детей, у нее вообще не было бы времени общаться с подругами.
Вопрос про похороны требовал ответа, а позиция Валерии Павловны нуждалась в защите. Поэтому, бросив взгляд на часы, она сказала:
— У Толика все хорошо.
Вспомнив про Оксану, она добавила:
— Почти все хорошо. И я думаю, что моя скромная заслуга в этом тоже есть. Нет силы мощнее материнского благословения.
Подруга, которой Валерия Павловна в свое время доверила слишком много мыслей и размышлений, со вздохом принялась рассказывать что-то про пуповину, до сих пор связывающую Толика с матерью. Про то, что детей важно отпускать и давать им свободу проживать свою жизнь самостоятельно. И про то, что именно в этом и состоит родительское благословение. А мучать себя при этом страхами не стоит.
Валерия Павловна слышала это уже в сотый раз. Пока подруга пела старую песню о старом, она представляла себе, как выпрастывает ноги из люка самолета и бежит, бежит по ровной поверхности посадочной полосы. Туша самолета невыносимо давит на плечи и сердце, икры сводит, а подошвы горят огнем.
— Все, — сказала Валерия Павловна. — Спеклась я, потом поговорим.
Буквально через пару минут после того, как разговор с подругой был закончен, тренькнуло пришедшее сообщение.
«Мы приземлились. Я на отдыхе подхватил вирус, так что из-за насморка у меня очень болели уши. Еще при первом заходе самолет не смог выпустить шасси, и пришлось заходить на второй круг. В остальном все в порядке».
Вирус. Как она могла забыть про эту курортную опасность? Валерия Павловна застонала. И еще, ко всему прочему, чуть не опоздала отработать шасси.
В голове звенело. Валерия Павловна сползла со стула, выпила таблетку от давления и прилегла на диван.
На отдых она себе отвела не больше получаса. На материнском посту сменщиков нет, а Толику еще на такси домой ехать.
«Лишь бы он сел с водительской стороны», — подумала она. — «Водитель свою сторону бережет».