По наследству

Он был артефактом, этот сундук — хранилищем тайн, семейной реликвией...

Маленькой Варьке папа рассказывал, что сундук волшебный, сделан из морёного дуба, долгие годы пираты хранили в нём свои пиастры, а потом — загадочно, неведомыми путями — это чудо оказалось у его деда. Уже, к сожалению, без пиастров, с ворохом побитой молью одежды и сломанными замками. И что волшебство в нём осталось, только не всякому даётся.

Папа, мастер-краснодеревщик, сундук отреставрировал, замки новые поставил, маме подарил на свадьбу — «для приданого», которого у неё не было. Какое уж тут приданое, после войны.

В войну погибли родители и любимый — уже почти жених. В сорок седьмом она поступила в пединститут в городе, где была в эвакуации. Жила у милой пожилой женщины, к той часто приходил внук — так познакомилась с папой. Через три года родилась Варя. 

— Варюшкино приданое здесь, — говорила мама, перекладывая что-то в сундуке. Закрывала замки и прятала ключ.

Варька сундук любила. Она устраивалась на нём с кружкой настоя шиповника, плошкой ржаных сухарей и книгой. Сундук покрывала старая кошма, немного колючая, но зимой это было даже приятно. Варька натягивала на себя связанный бабушкой пёстрый шерстяной платок, включала ночник в красивом резном корпусе-домике — спасибо, папочка! — и запойно читала. Мама ночью гасила ночничок, натягивала платок на тощие плечики, иногда приносила одеяло, укутывала.

Сундук и Варька почти не разлучались.

Ей было очень интересно, что там, внутри, но мама посмотреть не разрешала:

— Вот вырастешь — тогда и посмотришь. Приданое там твоё. Судьба. Нельзя раньше времени знать.

Приданое? Когда замуж выходят?

Замуж не то чтобы не хотелось, просто... ну, не было пока подходящих принцев и богатырей. Но не к спеху ведь?

А вот судьба — непонятно. Что это — судьба?

Она попыталась проникнуть в тайну сундука, но папа — спасибо, папочка? — сделал очень крепкие новые замки. А ключ Варьке был недоступен. Не ломать же? Да и не под силу, конечно.

Мамы не стало, когда Варьке исполнилось 16. Папа постарел очень, сник. Но мамин завет соблюдал свято, ключ от сундука Варьке не доверял. Говорил, всему своё время.

Варька выросла красавицей. Она и в детстве была очаровательной: волосы цвета тёмного золота, серо-зелёные глазищи, улыбка — солнечный зайчик.

К восемнадцати годам стала вообще ошеломительной. Отец, глядя на неё, задумчиво качал головой:

— Да, наследственность — штука непредсказуемая... Как же ты на бабушку мою похожа... и не похожа, она ведь чистая цыганка была: смуглая, черноволосая, глаза тёмные, колдовские. А ты светлая такая, и всё равно одно лицо. Удивительное дело!

— Если похожа, почему Изольдой не назвали? Красивое имя.

— Твоё тоже красивое. И потом, они близкие: обе царицы, только одна ледяная, другая чужеземная.

— Меня Варежкой дразнят.

— А ты хотела, чтобы Золей называли? Или Золушкой?

Варя задумывалась: Золушка ей не нравилась, ненастоящая какая-то. А мультик про варежку хороший...

После школы поступила Варвара тоже в пединститут, как мама — всё правильно. Но и некуда больше было, не могла она папу оставить.

Папа, правда, уговаривал: поезжай куда-нибудь к столице поближе, там, может, судьбу свою найдёшь, а что у нас-то... Не захотела. Дом есть дом. Здесь и судьба, значит. 

Оживляла не слишком бурную молодость конно-спортивная секция. Варя записалась туда на первом курсе, наверное, под влиянием «голоса крови» или генетической памяти — прадед был конезаводчиком. Может, поэтому она очень любила лошадей.

Тренер Борис Михайлович сначала показался ей немного заторможенным. Он как будто плыл молчаливой рыбой в океане разговоров, дел, людей. Почти не улыбался, не повышал голос, не суетился.

А потом она увидела его верхом...

Это был кентавр, точно! Он и конь двигались, дышали, жили как единый организм. Варвара не могла насмотреться. И вдруг поняла, что никакой он не Борис Михайлович, просто Борис, Боря — почти её ровесник, как-то получивший тайную власть над лошадьми.

Весной занятия секции проходили уже не на хоздворе, а в поле. Варя с упоением осваивала аллюры, пуская свою послушную лошадку то рысью, то шагом, а то и галопом — с опаской, но пробовала.

Скоро вошла во вкус, уносилась далеко, к лесополосе, проводя в седле почти всё отведённое для занятий время. Борис Михайлович не препятствовал: лошадь вычищена, в стойле убрано — пусть резвятся. Смотрел вслед. Иногда вскакивал на своего Пирата, направлял его в другую сторону.

А весна набирала силу, и трава росла как по волшебству — быстро и густо, доставая уже до стремян. Варе хотелось ускакать далеко-далеко, там спешиться и лечь в эту сказочную траву, и чтобы лошадь паслась рядом, и иногда касалась тёплыми влажными губами её лица...

Борис догнал её на краю поля. Какое-то время они скакали рядом, потом он начал придерживать своего коня, а Варина лошадка сама вдруг перешла на медленную рысь. Дальше и вообще шагом поехали.

Варя пыталась вспомнить, о чём они говорили... Всплывало что-то бессвязное, почти неуловимое. Чётким и ясным было только ощущение покоя и доброго волшебства — как в детстве, на сундуке при свете ночника, когда она читала особенно чудесную книгу.

Волшебство и получилось.

Папа выбор одобрил. Смотрел на Бориса с мягкой, немного грустной улыбкой:

— Вот и хорошо. Буду за Варюшку спокоен. Ты её не обидишь.

Откуда ему знать? Нет, Варька не сомневалась — не обидит. Но папа же видит его в первый раз!

Оказалось, Борис — тоже сирота, как Варина мама. Только мама своих родителей помнила: взрослая уже была, когда война началась. А его — маленький кряхтящий свёрток — какие-то добрые люди принесли в госпиталь. Оттуда передали в детдом. Документов никаких, не до того было. Там и имя получил, датой рождения назначили 1 января 1945 года. Он смеялся:

— Нет бы 9 мая! Жаль, в детдоме записано, что я к ним в апреле попал, и от роду мне примерно 3-4 месяца было.

Варвара повела Бориса знакомиться с сундуком — другом детства. Да она и сейчас любит устроиться на нём поудобнее, зажечь ночник, закутаться в бабушкин платок и читать. Или мечтать.

Борис гладил крышку, разглядывал узор на потемневшем дереве. Бережно взял платок, прижался щекой:

— Как же я тебе завидую! Такое всё...родное...

Папа подошёл, постоял немного, глядя на них с той же чуть печальной улыбкой. Протянул Варе ключ:

— Открывай. Теперь можно.

Варе казалось, что руки дрожат, но замки открылись легко.

Откинула массивную крышку.

Сундук не был заполнен даже наполовину. Аккуратная стопка пахнущей лавандой одежды, несколько старых книг, кукла в нарядном, хоть и выцветшем платье — мамина, конечно, у Вари были другие. Маленькая шкатулка для украшений. Почти всё.

В углу — потёртая театральная сумочка. 

Варя взяла её, открыла: какие-то письма, документы, старая фотография. На обороте надпись фиолетовыми чернилами: Я обязательно вернусь, любимая. Май 1943.

Сорок третий? Мама с папой познакомились только в сорок седьмом. Наверное, это тот мамин несбывшийся жених, который погиб.

Варя оглянулась: папа и Борис стояли рядом. Её любимый всё ещё держал в руках бабушкин платок.

Она нерешительно перевернула карточку.

С немного потрескавшейся желтовато-серой фотографии — сепия, мелькнула мысль — на неё смотрел Борис.