Как я участвовал в еврейском погроме (комната 12)

21 сентября 1916 года в семье Афроима Яковлевича Храпиновича и Рахили Исааковны Секун родился Зиновий Ефимович Гердт.

21 апреля 1989 года мой новый приятель Марк уселся на подоконник нашей полуподвальной комнаты в общаге. Как всегда, взобравшись прямо с улицы. Не то чтоб он был вампир, хотя от Марика приходилось ожидать чего угодно.

Марик не стеснялся своих паспортных данных, а после знакомства с Борькой даже гордился ими. Да и скрывать с его-то физиономией и тщедушным туловищем было решительно нечего.  В двенадцатой комнате я неожиданно оказался национальным меньшинством.

— Погром! — грассируя больше обычного, торжественно изрёк Марик.

— Шаббат погром! — машинально ответил я, не прекращая подметать.

Борька с Мариком часто употребляли словечки, смысл которых мне был понятен только иногда, и то по контексту. Азухенвэй, шлемазл, бикицер, — козыряли, как будто меня здесь не было.

Двенадцатая комната существовала в каком-то параллельном измерении. Когда мы с Борькой оставили однокурснику Рамазану свои квадратные метры на втором этаже для формирования новой ячейки общества — оказалось, что в заброшенном крыле полно пустующих помещений. В одном из них и остановились. Шифоньер, стол, три кровати — бери не хочу.

Легко и просто было шагнуть в наше огромное окно, чем и пользовались наши многочисленные гости. Молодняк с длинными немытыми патлами, иногда без носков, иногда с гитарами, иногда с выпивкой, короче, творческая интеллигенция. Своеобразный, ни на что не похожий мирок. Учёба, секция дзюдо, парашютный кружок и даже друг Рамазан — всё это осталось в прежней жизни, с которой я всю весну второго курса практически не пересекался.

Однажды Борька приволок гостя. У Марика был огромный нос и стандартных размеров гитара. Марик учился в медицинском. Подозреваю, что Борька втихаря таскался туда знакомиться с девчонками. То ли наши его не устраивали, то ли он их раздражал. «Я, пожалуй, поживу у вас» — сказал Марик и остался. А нам что, жалко? Живи, коль хороший человек.

 

Дальше — больше. Борька с Мариком умудрились превратить нашу комнату в многолюдную тусовку. Каждый вечер через окно, минуя вахтёршу, приходили и уходили все кому ни лень. Поговорить, поспорить, почитать стихи, сыграть в преферанс, да и просто выпить в тепле и весёлой компании.

После еженощных посиделок наша — то есть обычно моя — задача состояла в том, чтобы прибраться в комнате, сдать бутылки, и с четырнадцати ноль-ноль, когда открывались спецухи, ждать визитёров.

Я проветрил, подмёл, и не заметил, что Марик уже сидел на подоконнике — кто ж его впустит через проходную. Разве что седая учительница в отставке, которая абсолютно не интересовалась ни входящими, ни исходящими посетителями. Читала газету, высчитывала по календарику дату своего предстоящего дежурства и частенько спрашивала, какой сегодня год. Небось, втихаря путешествовала во времени, как справедливо заметил Славик. Славик был нашим четвёртым мушкетёром, учился на геолога и никаким образом не имел отношения к общаге. Местный, к четвёртому курсу обзавёлся женой и ребёнком, и, как семейный человек, приходил на тусовки немного позже остальных. 

 

— Кошмар! Катастрофа! — возбуждённо изрёк Марик и замолчал.

Он всегда злоупотреблял эмоциями, поэтому я сначала не обратил внимания. Даже несмотря на раздутые от испуга ноздри собеседника.

— Ты не представляешь! Будет погром! — повторил приятель, и подкатил гласа настолько, что они, кажется, провернулись.

— Не смешно, и не повторяй третий раз, от этого втрое смешнее не станет.

С юмором у Марика действительно было не очень. У него в арсенале имелась всего одна удачная шутка, и ту с барского плеча подарили мы с Борькой. Однажды сжалились над его неуклюжими потугами — правда, предварительно поставили условие: сходить на почту и принести отдельно чистый конверт, отдельно почтовую марку.

Наш новый друг был ещё более ленивым, чем мы — но всё-таки сдался и со второй попытки принёс именно то, что просили.

Зато как светились его глаза, когда он бродил по коридорам с конвертом руке и спрашивал девчонок: кто хочет лизнуть марку? Однажды даже вернулся с сияющим фингалом под правым глазом — Валька-то левша.

 

Вскоре появился Борька. Его раздутые от эмоции ноздри были одного диаметра с выпученными глазами.

— Посмотрите на него, не человек, а конёк-горбунок какой-то, — попытался я пошутить, но это было некстати.

— Марина слышала, как тётя Фира говорила, что в комитете комсомола предупредили: ночью будут еврейские погромы! Марине страшно одной в квартире, потому что родители на даче, и она попросила Марика переночевать у неё. Собирайся, едем!

— Ты-то не Марик, — попытался урезонить я приятеля. — А я тем более.

— Ты что, не понимаешь? Все пойдём! Я и Славика вызвал!

Марина была новой подружкой Марика. Умная до чёртиков. Невзрачная, на пару лет старше, зато с большой квартирой в центре.

 

— Что случилось? — на пороге стоял запыхавшийся Славик.

Борька с Мариком наперебой поведали о грядущей беде. Славик сначала слушал серьёзно, потом скептически, а под конец расхохотался

— Вот придурки! Какие погромы? Откуда?

Борька обиделся и обозвал будущего геолога антисемитом. Славик действительно скептически относился к жалобам Борьки на притеснения по пятой графе. По Борькиным рассказом выходило, что его даже в столичный вуз из-за паспорта не приняли. «Ты что, не понимаешь, какие гонения на евреев, джаз и евреев в джазе?». Эрудированный Славик флегматично приводил примеры: Утёсов-Вайсбейн, Цфасман-Цфасман. «Ты б ещё сказал Бойль-Мариотт и Гей-Люссак! При чём здесь это?» — Борька злился, раздувая ноздри. Славик говорил, что в таком виде Борька похож на кудрявую овечку из мультика…

— Ты, овечка из мультика! — улыбнулся геолог. — Сегодня ведь суббота, а по субботам погромов не бывает.

— Во-первых пятница! — урезонил Марик.

Славик давно забросил занятия и потерял отсчёт дней недели. В армию его не брали из-за сильной близорукости, а никакими другими угрозами отчисление не грозило. Да и какое отчисление с геологического факультета, где и так недобор. Новые времена, новые возможности — кому охота мёрзнуть в тайге и петь в колючем свитере дурацкие песни.

— После захода солнца как раз начинается шаббат! — наставительно объяснил Борька.

— То есть суббота у вас начинается в пятницу?

— Славик, ты не еврей, тебе не понять!

— Ну а ты,  — Славик глянул в мою сторону, — новоиспечённый убогоизбранный, пойдёшь с этими идиотами? Какие в наше время погромы? 

Все трое уставились на меня.

— Слава! Настоящий друг в любой ситуации принимает сторону товарища, даже если тот неправ. А уже потом разбираются между собой! — я выдал правило, которое сам только недавно узнал от Рамазана.

— Ну так прими мою сторону, — ухмыльнулся Славик. — Ладно, если сегодня в двенадцатом нумере посиделок не будет, пойду с семьёй пообщаюсь. То-то они обрадуются.

Борька с Мариком нетерпеливо били копытами:

— Ну что? Едешь с нами?

Я молча кивнул.

— Он сказал понаехали и махнул рукой, — обронил Славик и ушёл.

 

Ехали, разумеется, зайцем. Потратить с пересадкой восемнадцать копеек было непозволительной роскошью. Перед выездом Борька предупредил меня, что надо взять десять рублей: погром дело непредсказуемое. Бюджет комнаты у нас был практически общаковым, но кое-что каждый откладывал на свою полку в шкафу. «Антиславянский шкаф», как называл Славик эту видавшую виды единицу мебели с инвентарным номером на облупленном боку.

Тощий Марик пытался накопить на альпинистские прибамбасы, я — на плетёное кимоно для дзюдо, наивно надеясь когда-нибудь вернуться в спортзал.  

По дороге купили вина и сигарет. Обычный рацион. По нашим предположениям, хозяйка квартиры обеспечит каким-никаким пропитанием своих защитников.

 

Неожиданно нарядная и накрашенная девушка Марика, увидев такую многочисленную компанию, немного расстроилась. Мне показалось это странным. Марина предупредила, чтобы мы разулись и не наследили в квартире. Родители уехали на дачу и не должны знать, что здесь было.

Я аккуратно присел на краешек кресла, потому что не совсем определился, как ведут себя на погроме. На всякий случай решил вести себя как можно скромнее. С удовлетворением осмотрел огромные комнаты и высокие потолки. 

Как и большинство евреев, проживала Марина внутри своеобразной черты оседлости — в трёхкомнатной сталинке на центральном проспекте.

— Чем больше съедим, тем меньше врагам достанется! — командовал Борька на кухне, и резной стол в гостиной наполнялся припасами. Настроение улучшалось.

 

Мы прислушивались. Осторожно выглядывали в окна. Ночные улицы были пустынны, как обычно. Иногда бодро тарахтел дежурный трамвай.

Вторую бутылку пили уже с тостами:

— За друзей!

— За шаббат!

— За погром!

— Хорошо сидим!

Потом разошлась на всю катушку. Шпроты, тушёнка, жареная картошечка — хозяйка еле успевала.

— Марина, твой папа что, директор гастронома?

— Просто инженер…

Глубоко за полночь стало хорошо и весело, как будто мы каждый день участвовали в погромах.

В это время в двери громко и настойчиво постучали.

 

Борька с Мариком синхронно побелели, потом покраснели. Я не знал, какая цветовая реакция будет уместна и могу ли я её контролировать.

— Нужно было устанавливать металлические двери! — визжал Марик. — Как у твоей тёти Фиры на Карла Маркса.

Борька пытался организовать оборону: забаррикадировать вход, вооружиться скалкой. Что за чушь, какие ещё металлические двери? — почему-то вертелось у меня в голове. Мгновенная паника овладела всеми. Кроме Марины. Та вздохнула и смело пошла открывать.

За дверью стоял ухмыляющийся Славик с бутылкой водки и банкой домашних огурцов.

— Ну что, придурки? Народ к разврату собран? Марина, тащи котлеты, отбивные, что там есть… Мясо сделало из обезьяны человека!

Марик визжал от радости, а Борька обзывал гостя антисемитом. Но было заметно, что тоже доволен.

— Меня даже Танька отпустила к вам безропотно. Иди, говорит, они хоть и дебилы, но ведь друзья твои.

Приуроченное к погрому торжественное застолье продолжилось.

— А давайте так, — через минуту говорил Славик, закусывая маринованным огурчиком. — Мы с Романом сейчас немного отбуцаем Борьку и Марика, а когда придут погромщики, скажем, мол, мы тут уже справились!

Борька с Мариком захихикали, хотя Славе его идея, кажется, и самому пришлась по вкусу. Он снова выпил и мечтательно размял кулаки. Марик, пытаясь сменить тему, взвизгнул:

— Так… Давайте поглядим, чем ещё мы с Мариной сегодня угощаем…

Девушке не понравилось, что он полез в сервант, но словосочетание «мы с Мариной», кажется, перекрыло это с лихвой.

— Вот же, Цурвуисир какой-то…

— Марик, не надо, это на день рождения! — только и успела произнести Марина, но было поздно.

Начитанный Славик прочёл этикету и засмеялся:

— Эх ты, Цурвуисир! Ты же французский учишь? Вот же повезло с товарищами…

Мы с Борькой хихикали, но помалкивали, чтоб не позорить приятеля перед его дамой сердца. Как-то Марик разоткровенничался, что экзамен по французскому сдал только благодаря своему обаянию и картавости. Но все однокурсники смеялись, потому что весь год он учился по книжке «Жизнь Ленина» на испанском языке.

Марик из шкуры вон лез, чтобы казаться душой компании. Мы снисходительно позволяли ему сомнительного качества сольные выступления, хотя прекрасно знали, какой он обалдуй на самом деле. Славик не всегда мог сдержаться: «Читать Сёрена Кьеркегора и слушать Нюрнбергских мейстерзингеров, Марик, нужно демонстративно и напоказ. Иначе все это не имеет смысла» …

 

Взошло солнце, на мгновение осветило квартиру и, испугавшись, спряталось. В этот короткий миг проступил бардак и хаос, которые мы непроизвольно, но тщательно создавали всю ночь. Нет, ни одной разбитой физиономии, конечно, не было. Чего не скажешь о посуде. Дым на кухне стоял коромыслом, мятые окурки валялись по всем горизонтальным поверхностям. Марина устала переживать и расстраиваться.

Оживился и загудел центральный проспект. Марику с Борькой уже не терпелось встретить погромщиков и накостылять как следует. Они не боялись никого на свете.

Разве что родителей Марины, которые неожиданно возникли на пороге.

— Что за погром? — удивлённо воскликнула мама.

Марина покраснела и не могла сказать ни слова. На помощь пришёл Славик. Убедительно жестикулируя и на ходу придумывая всё новые подробности, он пересказал удивлённым родителям историю геройского спасения их дочери и радушного жилища приблизительно восьмидесяти квадратных метров. И застыл, как адвокат Кони. Ожидая, наверное, оваций или хотя бы аплодисментов.

Родители удивлённо смотрели на Марину.

— Я просто хотела вас познакомить с моим молодым человеком Марком… Он всегда стеснялся… Вот я и затеяла всю эту катавасию… Я не знала, что так получится… — пробормотала Марина.

Славик вытаращил свои близорукие очи и, открыв рот, взирал поочерёдно на всех присутствующих. Первым захихикал Борька, и через мгновение цепная реакция охватила просторную кухню с высокими потолками.

— Ну давай, знакомь, раз уж такое дело… Кто из вас, герои, тот самый Марк? — вытирая слёзы, спросил папа.

— Не я, — поспешил, даже как-то слишком, ответить Славик. — А кстати, где он в самом деле?

Марик, как оказалось, незаметно выскользнул на улицу, пока Славик живописал наши подвиги.

— Да уж. Придётся тебе, дочка, следующую катастрофу придумывать. — вступила мама. — Только постарайся что-нибудь ещё более невиданное, к примеру начнёт рушиться Союз нерушимый и вы пойдёте спасать его на баррикады!

— Совок не стану защищать, — неожиданно зло пробурчал Борька.

— Так-так… А чем это он тебе не угодил? — изрядно подвыпивший Славик привстал. — Где б ты был, если бы не…

— Ладно, герои-спасатели, давайте чай пить, что ли. — примирительно произнёс Григорий Абрамович.

— Боря у нас диссидент, не обращайте внимания.

— Это пройдёт, — ответил отец. — Наберётесь знаний, поймёте: если у нас и привирают про социализм, то уж про капитализм всё чистая правда. Перестанете с таким благоговением взирать в сторону заходящего солнца. Захочется заново прочесть Незнайку на Луне и Джельсомино… Ладно, гости дорогие, пожалуй, это повод попробовать «Курвуазье», который мне иностранная делегация подарила…

Марина замерла.

— Григорий Абрамович, извините нас, мы уже попробовали ваш коньяк… и Вам ничего не оставили… — промямлил Славик.

— Хорошие у тебя друзья, Марина! — улыбнулся отец.

— Своих не бросаем, даже если они е… — брякнул я и осёкся. По привычке попытался пошутить, и по обыкновению неудачно.

Целую миллисекунду, то есть промежуток времени между включением зелёного сигнала светофора и мгновением, когда все начинают сигналить впереди стоящему авто. Славик быстро выкрутился:

— Ты хотел сказать даже если они ебанутые? Ну зачем же в таком приличном обществе так неприлично выражаться! Настоящие друзья всегда появляются, когда нужны!

— И всегда вовремя! — я подмигнул Славику.