Подруга подкинула проблем ©, или Волшебная дверь (конкурс Друг)
Сосед мой, Паша, отчудил тут как-то. Он не то чтобы странный. Нет. Просто ебанутый. У него обычно идей полная жопа и еще немного выглядывает. И вроде годков уже немало, а все мочит, как будто боится из топа долбоебов выпасть.
Недавно, по дороге домой, придавило мне на нижние форсунки плотным гнетом, да так, что я на третий этаж к себе взлетел бумажным змеем. Входную дверь открыл, кажется, взглядом, а не ключом, ну а двери в туалет у меня уже несколько дней, как не было. Я ее как раз Паше и отдал, когда у него теща отправилась на небесный огород морковку окучивать. Он, жлоб, прижимистый. На все звонки из похоронных служб отвечал, что не доверит никому свою любимую мамочку в сырую землю трамбовать, а уж за сто тыщ, которые надо бессердечным скотам выложить за непонятные услуги напомаженных пидоров-плакальщиков, играющих роль скорбящих носильщиков гроба, он как-нибудь сам справится с телом, да и хули с ним справляться. Ну и добавлял в конце обязательное: «Горите в аду, гомосеки!» Это у него скрипт такой при общении с любыми представителями сферы услуг.
Теща спокойно помещалась на заднем сиденье «четверки», а гроб легко укладывался на багажник. Только пока машина была не на ходу, надо было пристроить усопшую на пару дней, чтобы не платить за индивидуальную арктику в холодильнике морга:
— Ну не на диване ж ее укладывать, братуха! — частил Паша, — Ты все равно один живешь, тебе закрываться не от кого. Я на табуреты дверь положу а сверху уже Настасью Николаевну оформлю, чтоб она себя комфортно в последние дни на поверхности чувствовала. А потом, когда маму земле продам, то дверь помою и верну тебе с кутьей поминальной и графином водки за амортизацию.
— С хрена ль, — спрашиваю его, — такие сложности? И куда ты тещу свою продавать собираешься? Павлик, ты ж вроде тоже один живешь, с тех пор, как твоя благоверная укатила с мохеровым Арменом в Дивноморск, то ли чаек покормить, то ли хуй у него пососать. Сбагрила на тебя вон и маму свою, и кота, и кредит на лям. Чо б тебе на свою дверь тещу не определить?
— Это никак не можно! Как же я в присутствии женщины, хоть и мертвой, буду в туалете без двери какать? Это и мне несподручно, да и неуважение к покойнице.
Ну, что. Сосед, это ж почти, как родственник — дальний по крови, но близкий по расстоянию. Заебет, как паровозик из Ромашково своими остановками. Понятно, что у Паши частенько в голове обезьяна тарелками грохает, да так, что даже мне, в моей квартире, слышно, и я смутно представлял, как он будет из себя князя Мышкина изображать, ночуя с Настасьей, хоть и не Филипповной. Но не жлобиться же по таким мелочам. Дал я ему дверь.
Он мамочку привез в простынке завернутую. Затащил по ступенькам наверх. В комнате уложил, а сам чота там по каким-то важным делам свинтил. А из квартирки начало попахивать протухшей восьмидесятилетней пиздятинкой и бабушкиными гниющими пятками. Мне то ничего. Я и не такое в своей жизни нюхал, работая на мясокомбинате, где из оттаявшей дохлятины и красивой упаковки делают бюджетные сосиски для бесплатных обедов в школах нашего города, а вот соседи слева, были люди с утонченной натурой. Писатели там какие-то, то ли с «литральта», то ли с «промудава». Точно не помню, но люди с регалиями и званиями. У одного даже значок какой-то был и пледик зеленый. Он с этим пледиком носился по району, как долбоеб. Два раза менты принимали, думая что моджахеды под зеленым знаменем в атаку пошли. Такие вот люди культурные. Вилкой макароны кушают и слово «хуй» произносят только по большим праздникам и при этом пруцца от самой фонетики звучания, эстеты херовы. Чота не понравился им душок и они вызвали полицию. Когда те приехали и взломали дверь, то из квартиры выскочил чумной кот, охуевший от жизни в обществе мертвой бабки и закрытого холодильника. Потом по полу потекла какая-то жижа. Теща соседа, вероятно, хотела спуститься на первый этаж своим ходом. Работница ЖЭКа, взятая в качестве понятой, блеванула прямо у порога, разбавляя, Настасью Николаевну своим желудочным соком. Более опытный участковый, переступил через небольшой ручей из дохлой дамы и зашел в комнату. Там он восторгнулся от увиденного и, заорав «Ни хуя себе! Кладите тряпки на порог, а то она вся вытечет», тоже начал блевать. В итоге Настасью Николаевну собрали в половое ведро и три десятилитровых пакета для мусора, вынесли во двор, предупредив всех, что если увидим соседа, то передать ему, чтобы тот зашел в отделение за своей тещей и еще, что он пидарас конченый, и, опечатав квартиру, ушли, оставив мою дверь за дверью.
***
Ну а я стал жить с вечно открытым сральником и соседским котом, поехавшим кукухой.
И вот, возвращаясь к началу истории, залетаю я к себе домой, в прыжке спускаю штаны с трусами, и начинаю срать за два шага до унитаза, надеясь что сила инерции донесет дерьмо до нужной точки. Сила инерции не подкачала и я обосрал себе ноги, и подвернувшегося некстати кота. Но что сделано, то сделано, и чтобы не усугублять, все таки падаю на толчок и даю три гудка. Немного передыхаю. Смываю результат. Повторяю уже более тщательно. Снова смываю. Прикрываю глаза...
— Срёшь?
Я поднял голову и обосрался. На этот раз по велению души а не организма. Напротив меня стояла Настасья Николаевна с видом прядильщицы отхерячившей три смены подряд.
— Теть Насть? Вы чо?
— Хуй в очо! Двери в туалет закрывать надо.
— Так вы ж на двери моей Страшного Суда дожидались, а потом словно Терминатор решили на свободу вытечь.
— Зятька я своего дожидалась, мракобеса конченого, а не суда какого-то. Как растеклась, так и стеклась обратно. Нам, покойницам, физические законы этого мира не писаны. Только уголовные.
—Теть Насть, я так то дохляков боюсь, — говорю я ей, — да и ваще вы ж таки женщина, хотя и протухшая, а я тут вроде как сру. Мне стеснительно, неудобно и страшно. Даже не знаю чего больше.
— И что мне теперь, на лестничной площадке дожидаться и соседей до инфаркта доводить, пока Пашка соизволит домой вернуться и меня земле предать?
— Так вы в квартиру вашу зайдите. Там подождите.
— Долбень ты! Квартира опечатана, а я хоть и покойница, но законопослушная. Ты меня чо, на нарушение законодательства подбиваешь, чтоб меня опять менты половыми тряпками по полу в ведра собирали?
— А если он не придет? Вы у меня что ли жить будете?
— Бинго! Несгораемая сумма! Правильный ответ — да! — сказала Пашкина теща и засмеялась, как злая колдунья. Или как обоссанная цыганка с вокзала. Не знаю точно. Мне некогда было думать. Я снова обосрался...
***
Вот так и завелся у меня личный призрак. Поначалу мы как-то хуево уживались. Стоило только пойти посрать или поссать, как Настасья Николаевна тут как тут, с шуточками-прибауточками про усохший корешок, про мал золотник, да про маленький хуек, который в пизде всегда королек. Санузел у меня совместный, так что душ или ванну приходилось принимать тоже под хихикание паскудной нежити и предложения потереть спинку и подергать пипирку. Да и кот совсем от такого соседства ебнулся. Два раза пытался повеситься на собственном хвосте и один раз утопиться в унитазе. Когда же, в один не прекрасный вечер, я обнаружил Настасью Николаевну у себя в постели, подмигивающую мне вытекшим глазом и выковыривающую червей из зубов, то понял, что пора расставлять все точки над «i».
***
На кухне собрались все — я, труп и кот.
— Настасья Николаевна, я конечно же ценю ваше внимание и то, что вы выбрали именно мое скромное жилище для ожидания окончательного перехода вашей бессмертной души в иные миры, но не могли бы вы пойти на хуй с моей квартиры? Вы и при жизни то не обладали прекрасным характером и мимишностью чебурашки, а после того как немножко сдохли, ваще превратились в адову пиздоведьму. Не вернется ваш Пашка уже сюда. Неужели непонятно? Где-то его бомжи отпиздили на вокзале и выкинули в мусорный контейнер крысам на съедение или продали на дагестанский кирпичный завод, опоив бормотухой. Шли бы вы куда-нить в более подходящее для мертвяков место. На кладбище там или в замок какой-нить к депутату на постой.
Кот одобрительно кивнул и сбегал на всякий случай в лоток. Впрочем, как обычно, до лотка он не донес.
— Ох, Игорёк, — Настасья Николаевна скрипнула и сделала мхатовскую паузу, — вот так всю жизнь меня гонят и гонят. Вон старый мой по молодости все гнал от себя. Я к нему и так и этак, все в постель пыталась затянуть, а он мне «Друзей не ебут, Настька, ты чо!», а сам ширинку расстегивает и своего «портняжку» мне в рот сует. Дочь родная все: «Мама, уйди! Мама, не лезь! Мама, я сама знаю!» И что она теперь знает? На какую глубину Армену в жопу палец засовывать? Про зятя, долбеня этого вечно упоротого, ваще молчу: «Мама, пойдите погуляйте! Настасья Николаевна, съебните от телевизора, мне не видно как Малышева в костюме вагины с лысым пидором сосется! Мама, наденьте трусы, мне страшно» А тут я себя прям почувствовала, как в своей тарелке. Даже в могилу не хочется. Ты ж такой на самом деле беззащитный, особенно когда в душе дрочишь. Так и хочется тебя обнять. Защитить. Помочь. Подрочить...- в ее голосе послышались нотки обреченности, отчаяния и похоти.
— Э-э-э! Стопэ, ведьма! Я ща пойду чеснока куплю и зубочисток осиновых, если ты не угомонишься. Раз уж такой разговор пошел, очертим какие-никакие линии.
— Красные?
— Хуй тебе! Я те не Соловьев! Линии белые — как у Хомы Брута! Во-первых, давай пусть будет, как у тебя со старым в молодости — только друзей не просто не ебут, а и не подъебывают, Во-вторых в душе за мной не подсматривать. В третьих голого меня не снимать и фоты в соцсетях не выкладывать...
— Это случайно вышло
— Вышло может быть и случайно, а зашло на сто тыщ просмотров. В четвертых думай что делать с котом. Еще неделя и он сам к ветеринару усыпляться поедет. Животному страшно. Наладь с ним контакт. Договорились?
***
С той поры зажили мы с Настасьей Николаевной душа в душу. Днем она исчезала по каким то там своим мервяцко-призрачным делам, а к вечеру появлялась, с полным пакетом еды, бухла, кошачьего корма и фотографиями телочек из примерочных кабинок. Как то она совмещала эту вот невидимость для окружающих и кошмарный вид для меня. Думаю все дело в двери моей. Она ей скилы прокачала. Мы садились ужинать. Потом расписывали пулю на троих. Объебывали кота-тугодума. И, под его возмущенное мявчание, расходились спать: я в кровать, кот — под кровать, а Настасья Николаевна залазила на антресоль в коробку из-под стиральной машинки и, ухая там, словно облезлая сова, засыпала.
Так прошел примерно месяц счастливой жизни. Я перестал тратится на продукты и у меня завелись лишние деньжата, кот отъелся и прекратил гадит мимо лотка, а Настасья Николаевна, почувствовав себя нужной и полезной, расцвела словно цветок папоротника в Купальскую ночь. Но одним ранним воскресным утром, постучали в дверь...
***
— Братан, тещу спиздили! — Пашка крутил глазами и тяжело дышал.
После этих слов Настасья Николаевна ебнулась с антресоли на голову зятя, а Паша ебнулся в обморок.
***
— И что теперь, мама? Я так понимаю вы хорониться ни в какую не желаете?
— Гиена блохастая тебе мама, Паша! Я только тут себя человеком почувствовала, как ты нарисовался. Где тебя столько дней носило?
— К дочери вашей ездил, мама. Проведать, как там она себя чувствует. в роли пылесоса «Ровента»
— То-то я смотрю, что рога уже появились, а изобилие все никак.
— Настасья Николаевна! Я на кладбище договорился. Могилку вам выкопали. Лапничком выложили. Песочком подсыпали. Ну давайте, не капризничайте, а! Поехали и как гриццо «Со святыми, упокой...» Из праха в прах, так сказать и делов то.
— Угу! Уже бегу. Игорек, да скажи ему, — Настасья Николаевна обратилась ко мне.
Я, от неожиданности, уронил кота, сидевшего у меня на руках:
— Ну, ващет, Паш, ты тоже молодец. Съебался куда-то. Тещу свою бросил. Опять таки — меня без двери оставил. Мы, ващет, пока ты там пытался свои рога пристроить, с Настасьей Николаевной подружились и нашли много точек соприкосновения. Я где-то даже привык, что у меня такой необычный друг нарисовался. Это тебе не Карлсон какой нить толстопузый с пропеллером в жопе и голосом Шерлока Холмса. Это настоящая мертвечина ходячая и хозяйственная. Так что я тебе заявляю со всей ответственностью — никого хоронить отсюда мы не будем. Лучше уебывай, пока мы на тебя участкового не натравили. Он давно по тебе скучает. Каждый раз при встрече справляется, мол, а где же Пашенька, пидармот, мой плюшевый. У меня тут дело висит, о надругательстве над покойницей, вместо премии начальство предлагает соснуть у памятника Дзержинскому, а он где то бегает, паралимпиец умственно неполноценный.
— Это над кем я надругивался то? Хуле гоните. Мама, хоть вы скажите! Я с вас что с живой, что с мертвой пылинки сдувал!
— Не пизди, извращенец! А кто ко мне под юбку заглядывал, когда из морга забирал? Кто за сиськи трогал? Кто зубные коронки коленом выбивал? Не буди во мне нечистую силу, рогатый!
— Ващет, Настасья Николаевна, эту тему закрыть не помешало бы. А то пойдут слухи. Возникнут вопросы. И прибегут вас выгонять отсюда как нечисть поганую, — я задумался, — а знаете. Давайте мы вас как бы похороним, но на самом деле не похороним.
— А давайте! — радостно закричала покойница
— Мяу! — заорал кот
— А-а-а... хрр.. у-уу, хр, — захрипел Пашка падая с проломленным черепом на пол.
***
В гробу лежала красивая женщина, которой никто не дал бы больше сорока. Вокруг причитали соседки и соседи:
— Ох, Николаевна, словно заново родилась. Лежит, красавица наша, как на выданье!
— Ну как живая! Пугачева — ни дать ни взять!
— Да какая там Пугачева — Пугачиха рухлядь в сравнении с нашей красавишной!
— Вот постарались же доктора, тоже как помру, хочу такой же красоткой лежать.
— Успокойся, не была красавицей тут, так и там не получится.
— Я тебя, сожгу, как умрешь!
— А я тебя в рот выебу как сдохнешь!
— Ха-ха! Чем, старый?
— Тише-тише! Батюшка сейчас ругаться будет.
Мы стояли немного поодаль от всей церемонии. Настасья Николаевна была в широкой шляпе с густой черной вуалью и иногда, приподнимая ее, внимательно осматривалась вокруг:
— Все таки не такой уж и конченый был Пашка. И впрямь красивое место! Можно было б ему хуй и не отрезать. Никто б не заметил подмены.
— А если б целоваться полезли и случайно рукой оперлись бы? Нет уж. Тут рисковать не стоит.
— Ладно. Согласна. Ну что, домой? Объебошим котяру в бридж! Или есть другие идеи?
— Можно. Только сначала все таки зайдем к вам домой. Дверь мою заберем.
— Да на кой она нам? Я ж договор выполняю — не подсматриваю, не подслушиваю, не поднюхиваю.
— Да для тебя, подруга дней моих суровых. Чай уже не девочка на антресоли взлетать. Будешь на двери спать, как приличная, заслуженная покойница...
***
А в Дивноморском с разорванной жопой плакал Армен. Дочь Настасьи Николаевны сделала новый, модный маникюр...