Ты придешь в половине седьмого

Сегодня я накрою на стол, как всегда, к семи часам. Вино уже остывает, свечи на столе, мясо по-французски доходит в духовке. 

Ты придешь, как всегда, в половине седьмого, принесешь с собой запах июльской жары, переоденешься в домашнее, и приляжешь на диван. 

Ты не устал. Ты никогда не уставал. Диван просто помогает отключиться от работы и вернуться домой. Через полчаса ты поднимешься, пойдешь ужинать. А потом всегда найдется, что сделать по дому, проверить уроки у младших, позвонить старшей, помочь мне, может быть посмотреть последние работы. 

И так уже почти двадцать пять лет. Да, сегодня точно двадцать пять. Годовщина. Ровно четверть века назад мы расписались. Расписались, пошли в кафе, где распили с дружками бутылку шампанского, и поехали на съемную квартиру. 

Свою первую съемную квартиру. Свою первую квартиру. Если посчитать, сколько жилья мы сменили за эти годы, то наберется, наверное, не меньше десятка квартир и квартирок, закутков и хором. Пока не заселились в эту — большую, просторную, светлую. Здесь даже есть место для моих работ — все стены увешаны. И есть место, где я могу работать — уголок огромной спальни у окна. Там у меня стол, комод и мольберт. На мольберте — последний холст. Картина, которую я, наверное, никогда не допишу. 

Я же и работала благодаря тебе. Мы и познакомились на выставке. Тогда наша художка выставила работы выпускников девяносто седьмого. 

Мне было семнадцать с половиной. На выставку попали три моих рисунка и живопись. Два постановочных натюрморта углем, цветной карандаш с пленэра и гуашь с бегущими в степи лошадьми. 

Ты прошел вдоль стен и стендов, потом остановился посредине зала, все время оборачиваясь к моим рисункам. Я заметила тебя почти сразу, как только ты зашел — высокий, светловолосый, с открытым взглядом, гордо посаженной головой. 

И это я подошла к тебе, хотя отчаянно трусила, и было мне всего семнадцать с половиной, как ты шутил потом, половина шестого, и спросила, почему ты все время смотришь на мои работы. Нет, ты не сказал тогда, что они понравились, не сказал, что мечтаешь познакомиться с автором, хотя работы и были подписаны. Ты сказал, чего в них не хватает. И это настолько совпало с моими недорисованными и даже недопонятыми мыслями, что я считаю дни, когда мы вместе именно с того момента. 

Я спросила, а чего тебе не хватает в других работах, а ты пожал плечами и сказал, что остальные работы — калеки. В тот день тебе стукнуло ровно двадцать пять. А когда мне исполнилось восемнадцать, мы подали заявление. 

И ты всю жизнь продолжал говорить, чего не хватает в моих работах. Траву — погуще, облака — полегче, небо — повыше, солнце — потеплее. И я точно знаю, что лучшего критика мне не найти. Ведь правда, стоило сделать небо выше, а облака легче, и картина оживала. 

Это благодаря тебе я вообще не бросила рисовать. Мне было восемнадцать, а тебе двадцать пять, когда мы поженились. Ты сказал — сиди рисуй, а я заработаю нам на кусок хлеба с маслом. 
И полжизни этим занимался. Было время, когда ты работал на трех работах. Было время, когда за работу давали продукты. Но никогда не давал отчаиваться, никогда не упрекал за то, что не зарабатываю. 

Со временем у тебя все наладилось. И на мои наивные пейзажи нашлись покупатели. Даже не из последних. Прошло три выставки, две в городе, одна в области. Мои рисунки и картины сейчас в нашем и областном музее, есть полотна, которые живут в Италии и Франции, даже в Исландии. 
Но главная заслуга в этих работах твоя. Эти картины живут своей жизнью, потому что ты подсказал, как их оживить. 

А та, что сейчас стоит на станке — наверное, так и останется незаконченной. На ней небо — все в перепутанных травинках, одуванчиках и свечках подорожника. Будто лежишь на поле, и смотришь на небо сквозь склонившуюся над лицом траву. 

Ты сказал, что траву надо сделать гуще, будто ты лежишь не на поверхности земли, а глубже. И теперь, стоит мне взять в руки кисть, я начинаю плакать и уже не вижу ни одуванчиков, ни подорожника, ни колосков дикого ячменя. 

Ты ушел в день, когда мы познакомились в центре огромного зала, увешанного наивными честными работами. В день своего рождения. Ровно двадцать пять лет ты был рядом со мной. 

Ты любил, когда я ругалась с тобой и говорила, что отдала тебе свои лучшие годы. Я и говорила это только для того, чтобы услышать в ответ, что эти годы были лучшие, потому что я провела их с тобой. И когда ты так отвечал, то улыбался так широко, а глаза светились по прежнему такой любовью, что скандал прекращался сам собой. Думаю порой, что он и начинался для этой фразы. Маленький победоносный скандал. 

Ты ушел, и я не знаю, как теперь жить. Спасибо нашим сорванцам — они просто несут меня сейчас на своих плечах, узких по возрасту, но по-мужски широких.

Я знаю, что надо сделать шаг. Потом другой, потом третий и начинать уже идти дальше. Всегда с тобой, хоть и без тебя. Просто я не знаю, как мне этот шаг сделать.

Ты ушел, прожив со мной ровно половину своей жизни. А я прожила с тобой большую половину своей. И с каждым днем та часть жизни, которая без тебя, становится все длиннее и длиннее. Без тебя, но всегда с тобой. Ведь я точно знаю, что ты всегда рядом. 

Ты приходишь с работы в половине седьмого. Переодеваешься в домашнее и ложишься на диван. Ненадолго, на полчасика. Чтобы устроить передышку между работой и домом.

И Рой с тобой рядом. Он всегда рядом. Он ушел меньше, чем через месяц после тебя. Потому что пес всегда должен быть рядом с хозяином.

Иногда я закрываю глаза, и перед глазами появляется диван напротив окна. За окном над красной заснеженной равниной в красном небе опускается красное солнце. 

Наверное, это будет новая картина, под которую я уже грунтую холст.

Я чувствую, картина получится достаточно живой, потому что в ней я ощущаю тебя. Где это? Не знаю. Наверное, где-нибудь недалеко. Говорят, Проксима Центавра — красный карлик. Может быть, это его красный закат я вижу?

Сегодня двадцать пять лет со дня свадьбы. «Серебряные свадьбы, душевный разговор...» А я даже поговорить с тобой не могу. Разве что вечером, когда ты придешь и приляжешь на свой диван. Не отдохнуть, ты же никогда не уставал, просто чтобы отделить работу от домашних дел. 
Я знаю, что ты ждешь меня. Может, строишь нам новый дом. Пусть даже там, на этой Центавре. Я приду. Еще не скоро. Надо вырастить сорванцов. Надо дождаться внуков, а может быть и правнуков. Надо написать красный закат, и может быть, не один.

Много чего надо. Много чего надо сделать мне одной, ведь ты ушел. Ушел на свою Проксиму Центавра. Верю, что тебе там хорошо, верю что вам с Роем хватит сил меня дождаться.

Ведь так важно, когда ты приходишь вечером домой, переодеваешься в домашнее и ложишься на свой диван. Читаешь газету или книжку, гладишь по голове Роя, а тот, положив голову на лапы, подняв брови, поглядывает по сторонам своими карими глазами.