Всего один год (на конкурс «Друг»)

Я осматриваюсь вокруг и досадливо вздыхаю. Все, все лавочки свободны! Нет, надо сесть именно на мою. Как-то так вышло, что весь свой больничный я каждое утро провожу в парке. И именно с этой лавочки, как по мне, через деревья пробивается самый живописный вид на пруд и Лисью гору. Ладно, ничего страшного. Чего она, лавочка-то, моя? Я ж её не приватизировал. Сел человек и сел. Да и неудобно сгонять мужичка — человек уже пожилой, с тросточкой.

— Добрый день, — говорю я. — Вы извините, пожалуйста, вы кого-то ждёте или позволите присесть?

Мужичок смотрит на часы — да не на абы какие: это же «Ракета», которая «слива», ну ничего себе. Шикарная вещь. У самого такие.

— Жду. Друга, — отвечает мужичок и, улыбаясь, продолжает. — Но присесть, разумеется, позволю.

Я неторопливо и покряхтывая сажусь. Видно, спал неудобно, спина болит просто до жути.

Сидим мы с ним. И молчим. А неудобно как-то молчать, когда с кем-то скамейку делишь. Некрасиво, что ли.

— А вот подскажите, пожалуйста, — заговариваю о первом, что пришло в голову, — а лавочка, она чем от скамейки отличается?

— Одна, вроде бы, со спинкой, а вторая без, — подумав отвечает мужичок.

— А мы сейчас на той сидим или на этой?

Он смеётся и пожимает плечами.

— А я не знаю. Я их то эдак зову, то так. Как в голову взбредёт.

— И я тоже.

И опять молчим.

— Ничего вообще, что я к вам с разговорами пристаю? — спрашиваю я через какое-то время.

— Нет-нет, всё в порядке. Приставайте на здоровье. Всё веселей, чем так сидеть.

— Вы тогда подскажите, пожалуйста, и извините, если спрошу что-то глупое или бестактное, но... — я задумываюсь, пытаясь сформулировать вопрос. — Вот вы сказали, что друга ждёте. Опаздывает, наверное, раз на часы смотрели. А вот каково оно вообще?

Мужичок почесал седую щетину.

— Каково — что? Ждать?

— Нет, ждать — это я знаю, умею. Каково вообще иметь друга? — и, глядя на его недоумевающее лицо, объясняю: — У меня просто никогда настоящего друга и не было.

— Пу-пу-пу... — задумчиво пробормотал мужичок. — Так сразу и не ответишь. Встречный вопрос: сейчас утро, мы с вами в парке. Вы на пенсии?

Я усмехаюсь.

— Как до Китая раком до неё. На больничном я, а так — работаю, конечно.

— А, если не секрет, где?

— На НТИИМ-е.

— А кем?

— Начальник лаборатории.

Мужичок оценивающе кивает.

— О, начальник, значит. Это хорошо.

Мы оба смотрим как по траве волнами бежит ветер. Молчим.

— Так вы не ответили, — напоминаю я.

— Да, да, извините, задумался. Каково иметь друга? Да, если в двух словах, просто замечательно.

Он улыбается и смотрит на меня. А я вновь усмехаюсь.

— Это я и слышал, и читал, и смотрел. Просто, видите ли... Как-то с детства так вышло: отец военный, на одном месте подолгу не жили, школ поменял — не сосчитать. Как-то ни с кем не сдружился. В армии — ну что, в армии, тоже как-то не сложилось. Совместный быт, житьё, шутки-прибаутки, но не случилось дружбы. В институте так же — как-то всё один да один. На работе — просто коллеги кругом, приятели. И вот так всю жизнь в одиночку. Потому и интересно: а как вот вы в целом дружите? Чего вообще делаете?

— Пу-пу-пу... — снова задумался мужичок. — Ну и вопросики у вас. По-разному дружим, по-всякому. Как это объяснить. Дружба ж — это что? Это ж любовь, получается. К родным любовь одна, к женщине другая, к друзьям третья. Но всё — любовь. Любить же — любили?

— Было дело, — отвечаю. — Безответно.

— Ну а родных?

— Разумеется!

— Ну вот и представьте, что есть человек, который по крови не ваш, а по духу — ближе нету. И комфортно рядом с ним, и интересно, и хочется ему только хорошего. Трудно ему — поддержишь, тебе трудно — он всегда плечо подставит. И интересы у вас похожие, и образ мыслей, и от одного и того же смешно, и...

— И у вас такой правда есть? — перебиваю я.

— Есть. А что, спрашиваете, мы с ним делаем? Да что мы только не делали! На футбол вместе ходили. По Чусовой на катамаранах сплавлялись да по лесам скитались с палатками. С ремонтами друг другу помогали. Обсуждали книги, фильмы, женщин, спорт, политику, историю — всё, что обсуждать можно и даже то, что, вроде как, нельзя. Спорили до хрипоты, смеялись до слёз. Говорили и слушали. Он мне с машиной всегда помогал, я ему с постройкой бани. Он меня из синей ямы вытянул, когда жена умерла. Я за ним в больнице ухаживал. В горе с ним и в радости — как с женой, получается, но без головной боли и интима.

Он смеётся, а потом продолжает:

— Друг — он, я не знаю даже, как некрасивая девочка, что ли.

Оценив по моему лицу, что я не понял сравнения, он уточняет:

— У Заболоцкого в стихотворении. «Чужая радость также, как своя».

Мужичок достаёт из кармана пиджака пачку сигарет, протягивает в мою сторону.

— Будете?

Качаю головой.

— Спасибо, бросил.

— Это правильно, — говорит он, прикуривая. — Начальник лаборатории должен быть для сотрудников примером.

— Вот! Мысли читаете, что ли?! — радостно восклицаю я. — Наконец хоть кто-то меня понимает!

Мужичок грустно улыбается. Затягивается сигаретой, выпускает несколько дымных колечек.

— Так что, — говорит, — отвечая на вопрос ваш — что делаете. Живём мы. Каждый своей жизнью, но, при этом, зная, что он не один.

— Здорово, здорово, конечно.

Почему-то щекочет в носу. Лезу в карман куртки за платком, но понимаю, что он давно, и почему-то весь мокрый, зажат у меня в кулаке.

Мужичок бросает сигарету на асфальт и, внезапно, крепко меня обнимает.

— Да не реви ты, Сашка. Что реветь теперь, если такая вот жизнь...

А у самого, слышу, голос дрожит.

— Не пойму... — бормочу я растерянно. — Я же не назывался. Мы с вами, разве...

— Саш, — он чуть отстраняется, но держит меня за плечи. — Сколько тебе лет?

— Что за глупости? Сорок два мне. Вы, лучше, скажите, откуда...

— А год сейчас какой? — снова не даёт мне договорить он.

— Да что вы устраиваете? Девяносто девятый!

Я пытаюсь освободиться из его рук, он отпускает меня, но тут же вскакивает на ноги, хватает стоявшую рядом тросточку, протягивает мне.

— Держи, ты в прошлый раз оставил. Вставай. Давай, давай, я помогу. Вставай. Пойдём.

Он помогает мне подняться, куда-то ведёт меня, я упираюсь.

— Вы чего себе позволяете? Никуда я не пойду! — возмущаюсь я, повышая голос, и ловлю себя на мысли, что он кажется мне каким-то дребезжащим. Каким-то не моим.

Я сопротивляюсь, но сил не хватает, а он продолжает куда-то вести меня. Мы останавливаемся у большой лужи. Я оглядываюсь, и вижу, что издалека к нам бежит какой-то человек.

— Посмотри, Саш! Смотри! Ну? Что ты видишь?

В грязной воде я вижу первые опавшие листья, мечущиеся солнечные блики, тянущиеся к небу деревья и двух напряжённо всматривающихся в своё отражение стариков. Я поднимаю руку, и зеркальный старик поднимает её вслед за мной.

— Ты чего устроил? — слышу я крик бегущего к нам человека. — Говорили тебе, нельзя так!

Я непонимающе таращусь на мужичка, и чувствую, как слёзы капают с подбородка.

— Не понимаю... — озвучиваю я единственную бьющуюся в голове мысль.

— Сейчас две тысячи двадцать четвёртый, — торопливо объясняет мне он. — Тебе шестьдесят семь. Ты давно болеешь, я не знаю, как понятно объяснить — ты будто вернулся сознанием на четверть века назад. Мы...

Топот становится громче.

— Отойди, говорю!

Но он продолжает.

— Мы с тобой друзья, — он зачем-то начинает снимать с руки часы. — Меня зовут Николай Сергеевич Комаров. Ты — Александр Степанович Рязанов. Вот, на, смотри.

Он суёт мне в руки свою «Ракету».

— Переверни, прочитай.

Я переворачиваю и читаю гравировку: «Комарову Коле от Рязанова Саши на долгую память. 20.08.2000».

Часы выпадают из моих рук и летят в лужу, превращая моё-не-моё отражение в разбегающиеся по кругу мутные волны. Я ничего не понимаю, земля уходит из-под ног, перед глазами стремительно разбегается небо, но сзади меня подхватывает вовремя подоспевший незнакомец.

— Вот зачем вы опять это устроили, ё-моё! — ругается он. — Сколько можно, одно и то же ведь!

— Он уже в девяносто девятом, — слышу я, но в глазах темнеет и понимать слова становится всё труднее. — Уже до начальника повысили! Мы с ним через полгода уже встретимся!

— Да кто же против, встречайтесь. Но аккуратнее же надо!

А я проваливаюсь куда-то всё глубже. Уже не шелестит на ветру трава, не слышно шума волн вдалеке. Становится всё тише, всё спокойнее, и лишь откуда-то издалека до меня доносится:

— Держись, Сашка! Не сдавайся! Чуть-чуть осталось! Всего один год, и у тебя будет друг! Годик, и ты будешь не один!

«Колька!» — сверкнуло молнией среди непроглядной тьмы.

— Колька... — шепчу я из последних сил.

И всё погасло.