Проклятый пальцем \на конкурс Друг\

 

Есть у меня друг... Или был... Если честно, полностью так и не осознал!

История, которую я хочу рассказать, правдива от начала до конца, однако настолько запутана, что уже и самому мне трудно в ней разобраться! Тем не менее, попробую восстановить все события и представить вам, что называется, голую истину.  

Поехали.  

Звали друга Калдын — это экзотическое имя он получил в честь местного бога Творчества. Детство его проходило в страшной для цивилизации российской глуши, обозначенной на карте вахтовиков как «Стоянка мамонтов». В тех страшных местах, возвращаясь ночью из туалета, человек радуется, что его никто не поймал, не изнасиловал и не съел. 

Калдын считался отличником, как и все выпускники местной школы со времён хана Батыя. Да по-другому и быть не могло! Помимо рисования, иных предметов в школе не преподавали, исходя из того постулата, что жизнь — лучший учитель. Единственный педагог предлагал, например, представить щуку с ногами или нарисовать крокодила. Но как ни старался Калдын, всегда выходила манда с ушами.  

Между тем школьный выпускной свалился как снег на голову — тот самый учитель умер, подавившись оздоровительным чаем в школьном туалете.

Калдын устроился работать «утконосом» (помощником санитара, выносящим судна лежачих больных) в единственное учреждение деревни — туберкулёзный диспансер, по-простому — турбонарий. Русский язык парень знал только по наколкам наведывавшихся в деревню за стрептомицином беглых зеков. На первый взгляд, судьба подобного персонажа печальна, и не видать бы ему, как «утро красит нежным светом стены древнего Кремля».

Всё изменил случай. 

Однажды тёплым апрельским деньком Калдын сидел на пеньке, мирно взирая на бескрайнее стадо пасущихся оленей. Внезапно над его головой поднялся ураган, в небе что-то затрещало, и через несколько минут неподалёку приземлился огромный вертолёт. Распахнулась дверь, и оттуда, как в сказке Пушкина, один за другим показались тридцать три пьяных богатыря с ружьями наперевес и депутатскими значками на охотничьих костюмах:

— Чувак, твои косули?

— Би ойлгоногүйб (Моя твоя не понимать), — пожал плечами Калдын.

— Ой, китаец, да ещё и би! — краснощёкие богатыри заржали так, что земля задрожала. — Мы счас по другому вопросу. Продай косуль.

— Тосхондо сүрьеэ. Би харуулхаб (Идите нахуй, пока пизды не получили)!

— Во чувак озабоченный! — констатировал мужчина с десятком золотых часов на каждой руке, после чего вынес из винтокрыла огромный чемодан и передал парню с советом:

— Для харуулхаб тебе в Москву надо. Спроси Киркорова, король этого дела. Держи мзду!

И вслед за тем богатыри, у которых внезапно забурлила в крови весна, из всех стволов разом принялись мочить сохатых. 

Зря они так, ой, зря! Грустные или мёртвые лица многих тех богатырей позже показал телевизор в криминальной хронике «Сколотили деньжат распилом». 

— Обманули черти из железной птицы! — негодовал между тем Калдын, вернувшись домой. 

Чемодан оказался плотно набит зелёными бумажками с портретом щекастого жида по центру. От макулатуры была одна польза: жиды корчились и молча горели в печи.

Вскоре выяснилось, что зелёные фантики — американские купюры! Поскольку в юрте с таким добром оставаться было опасно, Калдын ночью добрался до станции и на поезде отправился в Москву, к Киркорову. На первом полустанке купил смартфон, наушники и зачем-то кассету группы «Ласковый май». Ехать предстояло неделю, а посему парень, не теряя времени даром, начал учить русский язык. 

Калдын оказался гением: за неделю впитал великий и могучий, как губка воду, и через пару дней уже виртуозно матерился, болтал на бандитском жаргоне или же мог всю ночь нудеть о семантике этюдности в прозе Набокова. Вдобавок он моментально просёк, как попасть в мировую паутину, и разыскал там порнографические и литературные сайты.

Спустя несколько дней Калдын ехал в отдельном купе, словно барин. За одного зелёненького жидка проводница «страшнее, чем некрасивая» приносила ему стакан краснодарского чая. А вот печенье в её «прейскуранте» стоило уже два жида. 

Сколько счастью ни длиться, всё равно конец — всему голова! Под утро седьмого дня состав добрался до станции назначения. Проводница, с полными карманами валюты, мысленно просила щедрого безбилетника забыть свои вещи. 

На перроне царила обычная суета. В спешке мало кто обращал внимания на молодого человека в унтах, протёртых отцовских штанах, по случайности оказавшимися последним писком моды, и с чемоданом от фирмы Луи Вюиттон.

— Чем могу помочь, любезный? — шёпотом спросил невесть откуда возникший неприятный мужчина с расширенными зрачками. — Колёса, винт, шишки, соломка? Хмурый под дихлофос заходит как родной. Последнее изобретение Лёлика, земля ему пухом.

— Я по делу, мне к Киркорову надо.

— Ха! Это Питер, детка, а болгарская падаль в Москве корячится!

— Вокзал Московский! Слы, выбля лупатая, фуфло гонишь! Жало прикуси, ржавый болт! — бандитский жаргон помог разрулить ситуацию.

— Ой, да ты уже заряженный! — радостно воскликнул «выбля» и предложил купить корочку о высшем образовании: — Выбирай любой вуз. Наркоманы чёртовы, за дозу мать родную продадут! Смотри, вот на этой корке на фото — точь-в-точь ты. Ещё и паспорт есть! Повезло, будешь юристом Владимиром. Юристов хорошо разбирают. Бери, не пожалеешь! 

Взял. Не пожалел. Тем более, что своего паспорта никогда у него не было. Каждый день собирался получить его «завтра». В тех дремучих краях ты и без бумажки — человек.  

Итак, урождённый Калдын Сайгакович стал по документам юристом Вовой.

Затем он приоделся в элитном бутике «тяжелого люкса», где идеально подошёл стиль «огородное пугало» из последней коллекции известного бренда. На кассе, правда, возникло лёгкое непонимание — кто кому должен платить за пугающее птиц тряпьё?

После посещения элитной парикмахерской, Вова стал респектабельным Владимиром Анатольевичем.

По объявлению на столбе арендовал апартаменты в одном доме с д’Артаньяном Боярским. Со временем полюбил смотреть на поднятые из Мойки клетчатые сумки с сексуальными частями тел студенток. Ночами посещал порносайты с возрастными актерами. В свободное от отдыха время приноровился размещать свои рассказы в сети. 

Графоманил Володя остро, весело, словно Пушкин под шмалью. Любовные линии лихо заплетал в змеиный клубок страстей. От жарких постельных сцен одинокие женщины теряли голову. Придуркам нравилось. Мне тоже. В сети мы и познакомились. Часто писа́ли вместе. Впрочем, эта часть истории многим известна и находится в открытом доступе в Википедии.  

Дальше же будет та часть истории, о которой на приличных порталах не напишут, и связана она непосредственно с Владимиром. 

Встретился я с ним летом в Москве, на Курском вокзале. Владимир по юридическим делам направлялся в Воронеж с пересадкой в столице. Взяли водку и пиво. Присели на корты напротив седьмого вагона.

Текла будничная вокзальная жизнь столицы. Полицейские методично охотились за басмачами и завидовали доящим рынки коллегам. Мимо проплывали москвички в хиджабах, некоторые с выводком бородатых детей. Из динамиков вокзала доносились мелодии мусульманских песнопений. 

Мы же напоминали сцену из советской агитки пятидесятых годов: «Русский с китайцем братья навек», причём Володя больше походил на единственного откормленного гражданина Северной Кореи, а я выглядел вылитым арийцем. В общем, русские не по роже, а по паспорту.  

Володя посмотрел на часы, выдохнул, и с грустью в голосе произнёс:

— Есть у меня такое, чем только с порядочным человеком могу поделиться. Поклянись, что никому не расскажешь!

— Зуб даю! 

Как сказал бы Леонид Каневский: «После лошадиной дозы алкоголя и лысый чёрт покажется приличным человеком! Но это уже совсем другая история». 

Володя вытер накатившую слезу, и боль полилась из его уст:

— Пять лет назад у меня заболела поясница. К врачам я никогда не ходил, да и оборотням в халатах не доверяю ещё с тех пор, как в юности бухал в туберкулёзном диспансере и закусывал харчками больных под смех лекарей. Тогда я поклялся никогда не верить медикам. Поэтому маялся с больной спиной много лет.

Страна между тем сильно изменилась. В то время я трудился юристом в компании «Закон и дышло». В рамках национального проекта «Здоровье» на работе организовали медосмотр. На боли в спине с отдачей в пердак я пожаловался симпатичной женщине-невропатологу. Та посоветовала посетить специалиста по пятой точке:

— Надо исключить простатит, а уж затем продолжим исследования. 

Первое свидание с проктологом прошло нормально — мы договорились, что завтра с утра, не сходив в туалет, я приду на осмотр и сдам мочу на анализы.

И вот утром, булькая переполненным мочевым пузырём, я выдвинулся в поликлинику. Отметился в регистратуре и, подчиняясь строгому распорядку, нарядился в кокетливо-голубые бахилы. Здание поликлиники буквально кишело народом и напоминало муравейник, состоящий в основном из пожилых агрессивных муравьёв женского пола.

«Эдак мне тут до вечера в очередях торчать, анализы в себе не удержу», — подумал я, но, к счастью, ошибся. 

У кабинета проктолога оказался только один мужчина горной национальности. С затравленным видом ожидал своего часа. Казалось, врач в халате цвета грязного неба лечил его вечность.

Настала моя очередь. Бодро зашёл в кабинет и замер.

— Ну что стоишь, как пень? Снять штаны, подойти к станку, нагнуться, раздвинуть ягодицы! — скомандовал врач и предупредил: — Придётся потерпеть. Поначалу всем немного неприятно.

Немного? Как бы не так!

Толстыми пальцами врач ловко раздвинул булки, затем смазал «туза» чем-то холодным. Что-то инородное резко проникло в святая святых мужчин — заднепроходное отверстие — и суетливыми движениями засновало во мне туда-сюда. Как говорится, «я был глубоко поражён» и, непроизвольно зажмурившись, начал стонать и материться.  

При этом я переживал, что избавившись от введённого пальца, моя свободолюбивая прямая кишка изрыгнет на доктора фонтан экскрементов с вкраплением помидорной кожицы после вчерашнего салата. Даже представил лицо врача, его бороду, усы и халат украшенными подобным конфетти. 

— Теперь мочись, да не промахнись! — врач нехотя покинул мой организм и выдал узкую пробирку.

Мучения кончились, волнения остались. Я наполнял сосуд, но руки дрожали от напряжения, и я обоссал не только пальцы, но и пол.

— Да уж, вижу, что не снайпер! — хмыкнул эскулап. — Одевайся и неси мочу в лабораторию.

Застёгиваться, когда болит «гудок», а одна рука занята переполненной пробиркой, крайне неудобно, поэтому не удивительно, что я облил мочой брюки и рубашку. Одно радовало — врачу тоже перепало. Пусть «спасибо» скажет, что не фонтанул.

— Это песец процедура, чуть сознания не лишился! — возмущался я, рассматривая плакат на стене кабинета: «И на кривой анус найдётся проктолог с винтовой клизмой».

— Ничего, главное, чтоб не понравилось, — утешил меня довольный эскулап и, помолчав минуту, продолжил уже с болью в голосе: — Некоторые после первого раза больше не приходят и страдают всю оставшуюся жизнь...

— Одиноко вам, наверное?  — посочувствовал я.

— Бывает. Одно плохо… при ссорах жена упрекает: «Я всегда знала, что твоё место в жопе!»

Доктор понюхал свой палец и будто проклял меня:

— Если анализы окажутся плохими, то эту процедуру придётся повторить ещё десяток раз.

«Что-о-о? Ещё десяток раз? — молнией пронеслось у меня в голове. — Нужно срочно помолиться за успешные результаты анализов!»

Походкой Зюганова, на негнущихся ногах, я вышел из поликлиники и, забыв о приверженности к финно-угорской религии, направился к ближайшей церкви на Лермонтовском проспекте. Хотелось поставить свечку в целях успокоения души и посмотреть Христу в глаза, как пацан пацану. 

При входе в храм я увидел давешнего горца из очереди. Он дружелюбно подмигнул и жестом показал, что будет ждать меня на улице.

В церкви пахло ладаном, поповским перегаром и моей мочой. С купленной в лавке свечкой я подошёл ко Христову лику на большой иконе, и мне показалось, что тот от стыда замироточил

Кавказец между тем терпеливо ожидал меня под деревом и выглядел, как типичный ослоёб.

— Салам алейкум! Я Азад, — мужчина протянул мне руку, а я почему-то взоржнул. — Это не то… Азад — значит «благородный», «свободный».  

— Кал… — по запарке я чуть не назвался своим старым именем, но вовремя остановился. — Ой, Владимир! Можно Вова.

Азад усмехнулся:

— Кал лучше… Вляпались мы, брат, в ситуацию — не отмоемся. Пойдём-ка, есть разговор.

Поблизости располагалось здание церковной библиотеки, где, по иронии судьбы, нашли себе приют также рюмочная, ломбард и салон интимного массажа. В рюмочной — тесном грязноватом помещении с низким потолком — мы и присели за узкий столик. Из динамика ненавязчиво проникал православный шлягер «Колокольни, колокольни, а я маленький такой…» из альбома «У попа была ракета, он её купил». На столе вперемежку с рекламными буклетами услуг фей, ритуальных контор, медицинских центров по скупке внутренних органов и другими, лежало меню из десятка позиций: водка, чебуреки с соевым мясом и прочая хрень типа салфетки или зубочистки. По традициям ислама, Азад мог бесплатно выпить только воды в туалете, однако он потребовал чебурек и много водки.

— Аллах меня проклял! — патетически начал кавказец, пока мы ожидали заказ. — Я решил сменить имя и деградировать. У тебя родители не китайцы, случайно? Подскажи грозное уйгурское имя.

— Нет, русские, — я прикинулся шлангом, не желая раскрывать перед левым типом свою национальность, но имя подсказал: — Чиньы Каргам (Проклятый пальцем).

За трапезой выяснилось, что Азад прибыл в Питер из маленького кавказского селения, где его бросила жена. Джигит умолял её остаться и театрально ломал руки. Жена ушла даже со сломанными руками. Приехав в город на Неве, он стал проживать с земляками в заброшенном доме. Творческая работа, которой все вместе зарабатывали на жизнь, детально описана в статьях Уголовного кодекса как деяние, совершённое группой лиц с отягчающими обстоятельствами. 

Климат неприветливого загазованного города Азаду не нравился. Тяжёлое небо нависало над бурыми водами рек и каналов, создавая мрачное настроение. У Азада испортилось зрение. Однажды, находясь в маршрутке, он вместо поручней схватился за член онанирующего кондуктора. Возмущённые пассажиры порекомендовали абреку «слетать к очкарику» и впредь вести себя культурно. Не поняв народного фольклора, Азад посетил медицинское заведение.

В поликлинике он, вихрем промчавшись мимо регистратуры, обратился к деду с суровыми стежками от лоботомии на лысой голове, чтобы узнать, где находится кабинет искомого специалиста. Старик, ничуть не удивившись, отвёл его к нужному месту, находящемуся в противоположном от кабинета окулиста конце коридора, и шёпотом предупредил:

— Не увлекайся компьютерными стрелялками… тебя выебут как грязную сучку!

И ведь накаркал!

Стоило горцу в кабинете врача на мгновение замешкаться, как это привело к непредвиденным последствиям в духе шекспировских трагедий. 

— Мужчины должны отомстить извращенцу! — возмущался Азад. — Брат, давай его зарежем! Посадим на кол! Дадут пожизненное, похер!

— Зачем? — удивился я.

— Счас за решкой лучше, чем на воле. Меню из любого ресторана. Сидишь на нарах, как король на именинах, выбираешь блюда всего мира. Что ещё для счастья надо? — Абрек разом осушил полный стакан огненной воды. — Впервые пью водку. Вкусно, пальчики оближешь… Тьфу, ёпта!

— В тюрьме врать нельзя. И касательно твоего случая, сидеть там будет больно в любом смысле этого слова. А вообще, зря переживаешь, это всего лишь такое мужское лечение. Ничто так сильно не фиксируется в памяти, как желание забыть это.

— Э-э-э, не путай, брат! Для джигита — это позор. А ты-то в поликлинике чего делал?

— Да так, поссать заходил. Кстати, как твоё зрение?

— Моментально прозрел, но какой ценой! Этот палец шайтана… Мерзость, блядь! Ладно, давай ещё возьмем водки… хочу утопиться или повеситься. Врать землякам тоже нельзя, пустят на фарш — и будут правы.

— Короче, — продолжил Вова, — мы нахрюкались до поросячьего визга. Утром проснулись у меня дома. Я — калачиком на коврике в коридоре, он — в кровати. Мы стали жить вместе. Я привык спать на кухне под столом, как лимитчик, в то время как горец с комфортом расположился в комнатах. Я доедаю за ним еду и — не поверишь! — с меньшей брезгливостью вспоминаю плевки туберкулёзников!

— Ну, дрýжите — и дружи́те дальше. Не вижу проблем.

— Интересное предложение! А помнишь, я писал, что с детства у меня была мечта о свадьбе: чтоб невеста — в платье нарядном и обязательно в белой шляпке. Так вот: много месяцев я никого не могу привести домой! Мало того, что этот еблан отбирает мою зарплату до копейки, так он еще трахает всех, кто появляется в квартире, и заставляет меня на это смотреть! А в последнее время даже начал сравнивать сладкие писечки моих «невест» с дырками коз своей отары, после чего «невесты» сбрасывают гламур и начинают бегать за ослоёбом, словно у него член намазан горчицей.

— Так выгони его нахрен!

— Не могу! Он дикарь… на фарш пустит. Моего кота пустил на мясо, а меня заставил гуглить котлеты по-киевски. На днях поймал собаку великого Миши Боярского и сделал из чучела Канальи держатель унитазного ёршика! 

— И что с того? Вон недавно на Масленицу, пока Сергей Зверев дошёл домой, его три раза принимали за чучело Зимы и пытались сжечь…

— Я в раковину на кухне справляю нужду, в туалет зайти боюсь.

— Ерунда! У нас в офисе как-то туалеты закрыли на ремонт. Мужики в умывальник ходили, а девочкам в подсобке поставили ведро. Прикол в том, что когда туалет открыли, бабы ещё целый год ходили на ведро. И ты привыкнешь.

— Я слова лишнего произнести боюсь! Похоже, ему пальцем мозг повредили. И это только цветочки! На Восьмое марта он подарил мне Светкины колготки и недоеденную помаду и, намекая на технологические отношения, сказал: «Грудь увеличить, побрить — цены тебе не будет!» А потом зло добавил: «Слы, гнида, не называй меня больше братом! Только господином

Локомотив дал второй длинный гудок. Последние Вовины слова застряли в моей голове, словно гвоздь:

— Я всё думаю, палец то был или не палец? Вопрос превратился в невыносимую боль. Мучаюсь из-за этого. Ни днём, ни ночью нет покоя. Спать не могу, жить не могу. Страдаю, как Христос на Голгофе.

Я похлопал его по плечу:

— Страдать ты будешь завтра от похмельного синдрома, поверь. А это просто загоны. Лично я посещаю только стоматологов. Тоже неприятно, зато пломбы на месте!

Владимир кивнул. Он понял, о каких пломбах идёт речь. 

Через пару минут мы крепко обнялись на прощание.

Володя заплетающимися ногами стал продираться сквозь толпу в свой вагон, вежливо покрикивая:

— Идите на хуй, я писатель!

— Говно ты на палке, а не писатель! — отвечала ему толпа привычным комментарием. 

Больше мы не встречались.

Его последняя публикация на сайте мамкиных подонков была отправлена с телефона и ошарашила читателей:

«Виктор Цой любил электрички. Поезда не любит никто.

— Молодой человек, если выпили, ведите себя прилично… немедленно наденьте трусы!

— Нет, ну вы точно охуели! Разворачивайте поезд, скатыблядь! Что? Не можете? Хуле сложного… Ну тогда открывайте дверь, прыгать буду. Да похуй, не разобьюсь! Я старый десантник и ниибёт. Или стоп-кран рвите… Да не буду я ни хуя заполнять, ебал я ваших пограничников…

Сука, ещё и дождь пошёл. Холодно, бля…» 

Владимир неожиданно пропал из всех учётных записей, сотовый стабильно был вне сети, больше его никто никогда не видел. Как сквозь землю провалился!   

Примерно в это же время над удмуртскими болотами стали выть огромные собаки, их голоса сливались в единый жуткий хор, а на небе появлялось необычное для этих мест природное явление — Северное сияние, да ещё и в виде надписи: «Бабик, вернись!»