Мой пёс Дюк (На конкурс Покса «Друг»)

Рассказывают, что некогда в отдалённом городке, почти посёлке, жила маленькая девочка. Большим у неё был только бант, глаза — жёлто-зелёные как у козы, — да ещё самомнение. Семья у неё была средняя по размерам и доходам, айкью у девочки был средним, ходила она в среднюю группу детского сада, однако далеко не средним было её чувство внутренней правоты. Было оно огромным, и неспроста. Развил это чувство у девочки и поддерживал на необходимом уровне её воображаемый друг — пёс по кличке Герцог.

Зачем ему это понадобилось, девочка не спрашивала. В текущем положении вещей её устраивал некоторый налёт тайны. 

Для того, чтобы девочка могла в любой момент поставить на место критиков внутренней правоты, Герцог научил девочку матерным выражениям и подлым приёмчикам уличной драки. Пытался он также обучить юную подружку азам философии, но добился только того, что девочка в виртуозной форме попросила его не переоценивать возможности среднего айкью. На том и порешили.

Отработать приёмчики на живых людях девочке пока не удавалось — мало кто из детсадовцев решался связываться с высокомерной сучкой, матерящейся как солдат и, чуть что, с решительным видом достающей из кармана игрушечную отвёртку. Штуковина хоть и пластиковая, но заполучить ею в глаз или в ноздрю — радости мало.

Звали девочку Зинаида, и никак иначе. Не Зина, не Зиночка, даже не Ида.

Надеюсь, это понятно.

Итак, жила я поживала, отрабатывала приёмы на стареньком олимпийском мишке — вскоре выяснилось, что набит он фланелевыми тряпочками и обрезками кошмы, — общалась с Герцогом, парнем разговорчивым, но не болтливым, а перед сном рассматривала анатомический атлас. Трудные латинские названия запоминать было лень, зато точки, куда можно с наивысшим эффектом засадить жало отвёртки, я выучила накрепко.

— Умница, Зинаида, — хвалил меня Герцог. — Девка ты растёшь ладная, рано или поздно войдёшь в пору, кобеля захотят вскарабкаться на тебя и поиметь. В целом-то ничего плохого в случке нету, однако лучше бы тебе самой выбрать, кто из положивших на тебя глаз получит право положить также лапы на твои тёплые бока. Остальных — мудохать без жалости.

Как видите, Герцог любил образную речь. Иногда я задумывалась — да пёс ли он? Подавляющее большинство знакомых мне собак были существами простыми, простодушными, и разговаривать не умели вообще. А водилось их в нашем маленьком городе предостаточно: что ни двор — то псина. Одно время я повадилась бродить по улицам и заводить беседы со всеми встреченными представителями этого племени. Искала Герцога во плоти.

Не нашла.

Зато на окраине, зовущейся Ломовка, нашла плотный чёрный пакет для мусора. Пакет зашвырнули в глинистую канаву, поросшую мать-и-мачехой. В нём кто-то копошился и попискивал.

Я достала отвёртку — в путешествия по окраинным районам брала настоящую, с плоским хорошенько заточенным концом, — и спустилась к находке. Аккуратно распорола плотный полиэтиленовый бок. Внутри обнаружился выводок щенят. Четыре рыжевато-коричневых малыша, ничуть не милых, а грязных и вонючих.

Живым оказался только один.

Я ногой столкнула мешок с мёртвыми щенками вниз — туда, где по дну канавы тёк мутный ручеёк, а живого взяла за шкирку и по совету Герцога пристально осмотрела со всех сторон. Воображаемый пёс желал понять, стоит ли возиться с найдёнышем или лучше приткнуть, чтобы не мучился.

— А он крепкий и на удивление здоровенький, — вынес вердикт Герцог. — Как поступишь?

Рот щенка при этом не шевелился, видимо, Герцогом был не он. Жаль.

— Возьму себе, — решила я. — Не ревнуешь?

— Не-а, — ответил Герцог. — Хочешь, помогу дать кличку?

Хоть у меня и были кое-какие задумки на этот счёт, но сами понимаете, с друзьями нельзя быть эгоистичной сволочью. Я кивнула.

— Назови его Дюк, — сказал Герцог.

 

/_/

Родители отнеслись к Дюку со спокойным достоинством, будто заранее знали о его появлении, а мой брат-близнец Захар так и вовсе пришёл в восторг. Зашибись, подумала я, меньше обременительной возни, — и отправила Захара мыть щенка.

Дюк быстро вырос в беспородного, но на удивление обаятельного пса. Уши у него стояли торчком, хвост завивался кренделем, над глазами имелись светлые точки, на груди белый галстучек, а голос был звонким. Я тем временем перешла в старшую группу детского сада, научилась читать и наконец-то применила уроки рукопашной борьбы на практике, расцарапав рожу одному наглому пацану.

Самые проницательные из вас уже сообразили, что после этого мы с пацаном подружились. Звали его Сашка, был он красавчик, а шрамы от моих ногтей только добавили ему брутальной мужской привлекательности.

Увы, но взросление и перемены в личной жизни несколько отдалили меня от Герцога. Мы всё так же беседовали перед сном, я всё так же внимательно выслушивала его житейские советы, но он уже не был моим единственным другом. Да и у него, судя по обмолвкам, что-то менялось в жизни, притом менялось в лучшую сторону. Он упоминал открывающиеся научные перспективы, называл их блестящими и обещал, что скоро я о нём услышу не только в воображении.

Всё рухнуло в один момент.

— Зинаида! — позвал Герцог, ворвавшись в мой розовый девичий сон, будто матрос в припортовый лупанарий.

(Говорю же, я научилась читать.)

Цветочная поляна, на которой мы с Сашкой гонялись друг за другом в одних трусиках, рассыпалась быстро гаснущим фейерверком, на её месте образовался тревожно клубящийся дымный гриб, откуда громыхнуло:

— Зинаида, мне, кажется, пиздец.

 

/_/

Опыт недавнего прошлого сообщал Зинаиде, что искать воображаемого друга в телесном мире — идея никудышная, да и найти вместо него ещё один пакет с дохлыми щенятами ей совсем не хотелось. Поэтому она отправилась спасать Герцога тут же, во сне.

Как была, в одних трусиках.

Как уже упоминалось, весёлая солнечная полянка с травушкой-муравушкой обратилась в щепотку звёздной пыли, исчез и Сашка. Упрекать его за это Зинаиде и в голову не пришло, ведь сон-то был её, а не Сашкин. Да и Герцог тоже её.

Теперь вокруг девочки громоздились дома — почти такие же, как на окраинах городишка, только не деревянные или кирпичные, а из сизо-чёрных, будто побывавших в пожаре металлических листов. Между ними торчали длинные пальмы с пучками листьев на макушке. Свешивались гроздья плодов, почему-то очень неаппетитных, даже неприятных. Присмотревшись, Зинаида поняла, что вместо кокосов или фиников на концах шершавых черешков корчились человеческие младенчики. Зубастые, будто акулы и когтистые, будто хищные птицы.

Можете себе представить, что за гадость.

— Поспеши, — донёсся голос Герцога. — Они скоро созреют и начнут падать.

— Разобьются, — отмахнулась девочка.

— В том-то и проблема. Это твои будущие мечты, Зинаида.

Даже с невыдающимся интеллектом сделать выводы из сказанного оказалось просто. Раз будущие мечты созревают, то значит, зрею и я, поняла Зинаида.

Так оно и оказалось. Осмотрев себя, она обнаружила не шестилетнюю пигалицу, а спортивную девчулю лет девятнадцати — с округлой попой, мускулистыми конечностями, завидным прессом и не самым завидным размером груди. 

— Зато форма красивая, — подбодрил её Герцог.

Чтобы не ответить ему грубостью, Зинаида сжала зубы и кулаки. В правом кулаке обнаружилась отвёртка, в левом — бутылочка с изотоником.

Бутылочка была маленькой. Быстро выхлебав её до дна, Зинаида перешла на бег.

 

/_/

Бежать пришлось недолго. Вскоре я оказалась подле знакомой канавы. Теперь она была выложена каменными блоками, прихотливо смыкающимися в полигональной кладке, напоминающей древнеперуанскую.

На краю канавы стояло четверо мужиков в длинных синих халатах. Они переговаривались между собой — негромко, на каком-то иностранном языке. Внешность у всех была интеллигентной, но мне они показались капец какими стрёмными.

Мужики смотрели вглубь канавы.

Посмотрела туда и я.

На дне канавы стоял ящик из блестящей стали. Размером с микроволновку, сверху откидная крышка на шарнирах, вместо замка — два болта с барашковыми гайками. На одну из стенок ящика нанесены значки не то радиационной, не то химической опасности.

— Ты внутри? — спросила я у Герцога, хоть ответ и не требовался.

— Ага, — ответил он.

— Живой?

— Пока не откроем, не узнаем, — с ненатуральным акцентом ответил мне вместо Герцога один из мужиков. — В этом суть эксперимента.

Был он долговяз, сутул, с галстуком-бабочкой, в круглых очках, и улыбался так умильно, будто речь шла не о жизни моего друга, а о тайне мешка с новогодними подарками.

Остальные закивали, восклицая «я-я» и не отводя маслянистых взглядов от моих сисечек.

— Живодёры охуевшие, — сказала я с таким непререкаемым чувством внутренней правоты, какого не испытывала никогда прежде, и двинулась вниз, к ящику.

 

/_/

Гайки были затянуты туго, но в их «крылышках» имелись отверстия. Я загнала туда отвёртку и провернула сначала одну, потом вторую. Дальше дело пошло веселее.

Открутив гайки, я спохватилась, что совсем утратила бдительность. Живодёры вполне могли подкрасться ко мне с тыла. Вчетвером, воспользовавшись преимуществом внезапности, они легко справились бы со мной. Я обернулась.

Мужики стояли там же, только успели поверх халатов натянуть передники из негнущейся, серой как свинец клеёнки, на руки надеть краги с глубокими раструбами, а на головы напялить противогазы. Говоривший со мной — я опознала его по галстуку-бабочке — сделал поощрительный жест. Открывай!

Я строптиво мотнула головой — не ты мне приказываешь, мудила, сама решаю — и откинула крышку.

Внутри обнаружилось сложное устройство, похожее на адскую машинку, изготовленную взрывником, помешанном на стимпанке. Множество циферблатов, колбочек и проводов, затянутых в оплётку из тонкой проволоки; гнутые медные трубочки, заклёпочки и гравировочки на пузатых изгибах корпуса.

А также кот.

Рыжий, с широкой бандитской мордой и округлыми, точно у медведя, ушами.

— Так ты не пёс, — растерянно сказала я.

— Тебе хотелось собаку, не решился тебя разочаровывать, — без малейшего раскаяния сказал Герцог и выпрыгнул из ящика. — Впрочем и ты — не та кроха, которую я рассчитывал увидеть.

Он одобрительно, совсем по-человечески оттопырил большой палец на передней лапе.

— И знаешь, по-моему, кое у кого ты только что возбудила новый интерес. Отнюдь не научного свойства.

Он поднял хвост трубой, а шерсть на загривке дыбом, прижал уши, ощерился и зашипел, адресуя угрозу кое-кому за моей спиной. Я перехватила отвёртку поудобнее и кровожадно ухмыльнулась.

Проверим, ради чего страдал мой олимпийский мишка.

 

/_/

Проснулась я оттого, что Дюк как-то странно поскуливал и скребся возле входной двери. Родителей дома не было, они ещё вчера увезли Захара в областной центр микрохирургии глаза. Брат, в отличие от меня, уродился близоруким. Меня оставили с дедушкой, чьё мирное похрапывание извещало о том, что ему-то никакие учёные-убийцы не снятся.

Я подошла к двери, придвинула банкетку, взобралась на неё и выглянула в глазок. Показалось, что от двери в тёмный угол возле лифта, сверкнув стёклами противогазной маски, отпрянула долговязая, сутулая фигура. Напуганная, я бросилась к дедушке, принялась его тормошить, но он дрых крепко, будто заколдованный.

Хотела попросить совета у Герцога, он впервые не ответил. Я напрочь забыла, чем закончилась схватка во сне, однако теперь начала догадываться.

— Что же, — сказала я вслух, — пора тебе взрослеть в реальности, Зинаида.

Снова взобралась на банкетку, снова приникла к глазку. Лестничная площадка была пустынна. Никаких теней. Только возле лифта топтался доставщик пиццы с огромной прямоугольной сумкой. Через секунду дверь лифта открылась и доставщик — паренёк восточной внешности — вошёл в неё. Лифт уехал. Дюк заскулил громче. Я отперла дверь.

У порога стояла коробка. Не для пиццы — обувная. На одной из стенок ядовито-жёлтым маркером нанесены значки не то радиационной, не то химической опасности. Крышка небрежно приклеена широким скотчем.

Я присела на корточки. Рядом энергично дышал и толкался тёплым шерстяным боком Дюк.

— Герцог? — спросила я, хоть ответ и не требовался.

— Мяу, — тоненько, по-котёночьи, донеслось из коробки.