Случилась у Пушкина связь и с дочерью фельдмаршала Кутузова Елизаветой Михайловной Хитрово, которой шёл уже пятый десяток. Некрасивая, весьма пышных форм, Елизавета любила носить наряды, чрезвычайно обнажавшие её плечи и спину, за что получила в свете прозвище Лиза-голенькая. Женщина очень добрая и простодушная, она неожиданно воспылала к поэту столь сильной страстью, что несколько лет преследовала его повсюду с изъявлениями своих чувств. Пушкин уже был не рад, что связался с нею. Подчас ему приходилось буквально спасаться бегством от этой влюблённой стареющей женщины. «Если ты можешь влюбить в себя Елизу, – писал он Вяземскому, – то сделай мне эту божескую милость. Я сохранил свою целомудренность, оставя в руках у неё не плащ, а рубашку (справься у княгини Мещерской), а она преследует меня и здесь письмами и посылками…».

Однажды Анна Керн спросила у Пушкина, как он может столь пренебрежительно относиться к Елизавете Михайловне, видя, что та его обожает и терпеливо переносит его равнодушие. И услышала в ответ:

– Нет ничего более нелепого, как терпение и покорность.

Между тем влюблённая Хитрово не оставляла Пушкина в покое, всячески стремясь ему потрафить.

 

«Вы слишком хорошо знаете, что любовь моя к вам беспокойна и мучительна, – писала она поэту. – Не в вашем благородном характере оставлять меня без вестей о себе. Запретите мне говорить о себе, но не лишайте меня счастья быть у вас на посылках. Я буду говорить вам о высшем свете, об иностранной литературе, о возможной смене министерства во Франции, увы, я у истока всего, одного только счастья мне не хватает…».

 

И – далее, в том же письме:

 

«…Несмотря на то, что я с вами (невзирая на антипатию, которую вам это внушает) кротка, безобидна и покорна – подтверждайте по крайней мере от времени до времени получение моих писем. – Я буду счастлива увидать хотя бы ваш почерк! Я хочу также узнать от вас самого, мой дорогой Пушкин, неужели я осуждена вас увидеть только через несколько месяцев.

Сколько жестокого и мучительного в одной этой мысли! Видите ли, у меня есть тайное убеждение, что если бы вы знали, до какой степени мне нужно вас увидеть – вы сжалились бы надо мной и вернулись бы на несколько дней! Покойной ночи – я ужасно устала».

 

В минуты раздражения Пушкин адресовал Елизавете Хитрово ядовитую эпиграмму, написанную в подражание стихотворению Карамзина «Выбор жениха»:

 

Лиза в городе жила

С дочкой Долинькой;

Лиза в городе слыла

Лизой голенькой,

У австрийского посла

Нынче Лиза в grand gala,

Не по-старому мила,

Но по-старому гола.

 

ГЛАВА 6. АЗАРТ ЖИЗНИ

 

Человек необузданных страстей, Пушкин был чрезвычайно азартен. Сев за карточный стол, он мог играть дни и ночи напролёт – порой уходил домой предрассветною порой, пошатываясь, как сомнамбула.

Анна Керн вспоминала:

 

«Когда Дельвиг с женою уехали в Харьков, я с отцом и сестрою перешла на их квартиру. Пушкин заходил к нам узнавать о них и раз поручил мне переслать стихи к Дельвигу, говоря: «Да смотрите, сами не читайте и не заглядывайте».

Я свято это исполнила и после уже узнала, что они состояли в следующем:

 

Как в ненастные дни собирались они

Часто.

Гнули, бог их прости, от пятидесяти

На сто.

И отписывали, и приписывали

Мелом.

Так в ненастные дни занимались они

Делом.

 

Эти стихи он написал у князя Голицына, во время карточной игры, мелом на рукаве. Пушкин очень любил карты и говорил, что это его единственная привязанность. Он был, как все игроки, суеверен, и раз, когда я попросила у него денег для одного бедного семейства, он, отдавая последние пятьдесят рублей, сказал: «Счастье ваше, что я вчера проиграл».

По отъезде отца и сестры из Петербурга я перешла на маленькую квартирку в том же доме, где жил Дельвиг, и была свидетельницею свидания его с Пушкиным. Последний, узнавши о приезде Дельвига, тотчас приехал, быстро пробежал через двор и бросился в его объятия; они целовали друг у друга руки и, казалось, не могли наглядеться один на другого. Они всегда так встречались и прощались: была обаятельная прелесть в их встречах и расставаниях».

 

Однажды Дельвиг, будучи изрядно подшофе, явился к Пушкину в гости. Поэт принялся добродушно журить друга, убеждая того переменить образ жизни. Однако получил ответ:

– Жизнь земная не для того нам дадена, чтобы прозябать в скуке. Ничего, уж на том свете всенепременно исправимся.

Пушкин рассмеялся:

– Да ты посмотри на себя в зеркало: сомневаюсь, что тебя впустят в царствие небесное с этакой пьяной рожей!

С лёгкой руки не то самого Пушкина, не то его приятелей по салонам разлетелась эта апокрифическая байка, вряд ли имевшая в своём основании реальный жизненный случай. С другой стороны, автор этих строк не возьмёт на себя смелость её дезавуировать.

 

***

 

Увы, в карточной игре поэту, как правило, не везло.

Издатели платили находившемуся в зените славы Пушкину довольно высокие гонорары, однако он их почти тотчас спускал за карточным столом. Да и не умел экономить, не такова была его натура. Причём иной раз он не мог удержаться от того, чтобы пустить пыль в глаза. Так князь А. Ф. Голицын-Прозоровский рассказывал о случае, когда поэт пригласил друзей в ресторан «Доминика» и угощал на славу всю компанию. Вскоре в заведение вошёл граф Завадовский – и, узнав, что пирушка затеяна Пушкиным, не преминул выразить удивление:

– Однако, Александр Сергеевич! Как вижу, у вас нынче туго набит бумажник.

– Разумеется, – откликнулся поэт. – Я ведь много богаче вас.

– В самом деле?

 – Судите сами: вам иной раз приходится проживаться и ждать денег из своих деревень, а у меня-то доход куда более постоянный.

– С чего ж это, позвольте полюбопытствовать?

– С тридцати шести букв русской азбуки!

Конечно же, это была хмельная бравада. А на самом деле Пушкину приходилось спасаться от безденежья, регулярно влезая в долги.

– Ничего, фортуна непременно улыбнётся мне, – говорил он. – По-настоящему большие деньги обычно сваливаются в руки человеку не враз. Это случится когда-нибудь неожиданно.

И действительно – деньги сваливались. Правда, небольшие. Так однажды явился к нему толстый немец-сапожник:

– Я хотел бы приобрести ваш товар, – объявил он.

– Что ещё за товар? – встряхнул головой Пушкин с неприкрытым раздражением в голосе. – Милейший, вы, похоже, меня с кем-то путаете. Я не купец, я поэт и никаким товаром не торгую.

– Но вы сочиняете стихи, в том всё и дело, – пояснил сапожник. – Я же не прошу ничего непомерного, мне желательно купить четыре слова из ваших сочинений. Понимаете, я делаю ваксу и хочу на ярлыке пропечатать четыре слова, которые могли бы как нельзя лучше рекомендовать покупателям мой товар... Это слова: «яснее дня, темнее ночи». За них не поскуплюсь заплатить пятьдесят рублей. Вы согласны? Уверяю вас, сударь, пятьдесят целковых – это хорошие деньги за четыре слова.

Пушкин расхохотался. А затем утёр набежавшую от смеха слезу и похлопал по плечу нежданного визитёра:

– Ну и потешил ты меня, право слово, от души… Ладно, голубчик, давай сюда свои пятьдесят рублей!

Сделка совершилась, и дурного настроения как не бывало.

 

***

 

Как ни старался поэт поймать фортуну за карточным столом, а всё неудачно. Его азартность со временем приобрела совершенно болезненный характер. Даже князь Вяземский – сам отъявленный игрок – увещевал поэта:

 

«Слышу от Карамзинских дам жалобы на тебя, что ты пропал без вести, а несётся один гул, что играешь не на живот, а на смерть. Правда ли? Ах, голубчик, как тебе не совестно?».

 

К слову о картах. Позже, осенью 1833 года, поэт написал «Пиковую даму», в которой достаточно глубоко отразил психологию картёжника, хорошо прочувствованную им на себе. Прообразом зловещей старухи ему послужила княгиня Наталья Петровна Голицына, в девичестве Чернышова, проживавшая в Петербурге, в доме №10 по Малой Морской. К моменту написания повести ей исполнилось девяносто два года. В молодости Голицына была писаной красавицей, часто ездила в Париж, танцевала на балах в Версале. А ещё она любила карточную игру. В Париже у неё случился роман с графом Сен-Жерменом, который слыл магом и чародеем. Этот Сен-Жермен якобы и выручил однажды проигравшуюся в пух и прах русскую аристократку, сообщив ей тайну трёх карт… Далее, пожалуй, следует предоставить слово одному из первых биографов Пушкина, П. И. Бартеневу:

 

«Пиковую даму» Пушкин сам читал Нащокину и рассказывал ему, что главная завязка повести не вымышлена. Старуха графиня – это Наталья Петровна Голицына, мать Дмитрия Владимировича, московского генерал-губернатора, действительно жившая в Париже в том роде, как описал Пушкин. Внук её Голицын рассказывал Пушкину, что он раз проигрался и пришёл к бабке просить денег. Денег она ему не дала, а сказала три карты, назначенные ей в Париже Сен-Жерменом. «Попробуй», – сказала бабушка. Внучек поставил карты и отыгрался. Дальнейшее развитие повести вымышлено».

 

А вот запись из дневника Пушкина от 7 апреля 1834 года:

 

«Моя Пиковая дама в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семёрку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Н. П. и кажется не сердятся».

 

…Другая княгиня Голицына, Прасковья Андреевна, урождённая графиня Шувалова, перевела на французский язык несколько глав из «Евгения Онегина». Однажды, принимая Пушкина в своём салоне, она призналась:

– Знаете, Александр Сергеевич, я столь привязалась к вашей Татьяне, что в некотором роде вижу в ней родственную душу.

Поэт, улыбнувшись, склонил голову:

– Что ж, это мне весьма лестно.

– Но вы позволите один вопрос относительно развития сюжета?

– Разумеется.

– Как вам мыслится дальнейшая участь Татьяны? Очень надеюсь, что с ней не случится ничего дурного. О-о-о, умоляю вас, устройте хорошенько её судьбу!

Пушкин расхохотался, запрокинув кудрявую голову. Но затем поцеловал руку застывшей в растерянности княгини и заверил её:

– Будьте покойны, Прасковья Андреевна, участь Татьяны будет благополучна. Я выдам её замуж за генерал-адъютанта.

– Вот и прекрасно, – проговорила хозяйка салона с удовлетворением в голосе. – Благодарю вас.

 

***

 

Вторую половину 1827 года и весь следующий год Пушкин метался между Петербургом и Москвой, ездил в Михайловское, гостил в имениях Осиповой-Вульфов – в Тригорском и Малинниках. И нигде не чувствуя надёжного душевного пристанища, снова наезжал в Петербург и Москву, рыскал по «ярмарке невест». Вместе с тем, встречая хорошеньких замужних женщин, поэт всё так же загорался – и, добившись победы, очень скоро охладевал к предметам своего обожания. Если же дама оказывалась неприступна, Пушкин совершенно терял от неё голову и был готов сойти с ума.

Но в перерывах между метаниями случались часы размышлений о тщете всей этой суеты, этой лихорадочной растраты времени в погоне за недостижимым. А также о хрупкости, эфемерности и, быть может, даже бессмысленности кратковременного пребывания человека в подлунном мире. В подобные часы рождались новые стихи – такие, как «Цветок»:

 

Цветок засохший, безуханный,

Забытый в книге вижу я;

И вот уже мечтою странной

Душа наполнилась моя:

 

Где цвёл? когда? какой весною?

И долго ль цвёл? и сорван кем,

Чужой, знакомой ли рукою?

И положён сюда зачем?

 

На память нежного ль свиданья,

Или разлуки роковой,

Иль одинокого гулянья

В тиши полей, в тени лесной?

 

И жив ли тот, и та жива ли?

И нынче где их уголок?

Или уже они увяли,

Как сей неведомый цветок?

 

***

 

В конце 1828 года в Петербург приехал девятнадцатилетний Николай Гоголь. С гимназической поры восхищавшийся стихами Пушкина, он решил нанести визит своему кумиру и нагрянул на квартиру поэта. Однако дальше порога его не пустили:

– Александр Сергеевич почивает, – объявил слуга.

– Когда же он встаёт?

 – Когда как, дело хозяйское. Нынче-то они всю ночь в картишки играли, так что, знать, до полудня будут спать. Потому не ждите, дело долгое…

Пришлось Гоголю ретироваться несолоно хлебавши.

До его встречи с Пушкиным оставалось более двух лет: лишь в мае 1831 года на даче литератора Петра Плетнёва молодому писателю удастся познакомиться с Александром Сергеевичем. Потом завяжутся дружеские отношения и переписка между ними; Пушкин будет зачитываться произведениями Гоголя и даже походя подскажет ему сюжеты «Ревизора» и «Мёртвых душ».

Своё взаимопонимание с поэтом и в некотором роде творческую близость с ним – одновременно с розностью – засвидетельствует сам Николай Васильевич, опубликовав «Четыре письма по поводу «Мёртвых душ».

 

«Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили, – будет писать Гоголь. – Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что ещё ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот моё главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей. Оно впоследствии углубилось во мне ещё сильней от соединенья с ним некоторого душевного обстоятельства. Но этого я не в состоянии был открыть тогда даже и Пушкину».

 

Далее он вспомнит:

 

«…когда я начал читать Пушкину первые главы из «Мёртвых душ», в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моём чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться всё сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнёс голосом тоски: «Боже, как грустна наша Россия!» Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что всё это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести «Мёртвые души».

 

А после смерти Пушкина Николай Васильевич признается в письме к литератору М. П. Погодину: «Ничего не предпринимал, ничего не писал я без его совета…».