Не имея своего угла в первопрестольной, Пушкин в декабре поселился у своего друга Сергея Александровича Соболевского и полгода жил у него. 

Не прекращались кутежи и карточные игры. «Наша съезжая в исправности, – писал поэт П. П. Каверину в феврале следующего года, – частный пристав Соболевский бранится и дерётся по-прежнему, шпионы, драгуны, б…ди и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера».

Но порой приходило желание отдохнуть от неспокойствия и кутерьмы, от засасывавшей в омут беспутной и шумной жизни. Всё чаще Пушкина охватывал сплин. Верным средством, чтобы остепениться, обрести тихую гавань, казалась женитьба.

Долгое время поэт ухаживал за семнадцатилетней Екатериной Ушаковой, голубоглазой богиней с длинными косами пепельно-золотистого цвета. Поэт снова был влюблён; и Екатерина питала к нему ответное чувство.

Впрочем, по своему обыкновению Пушкин нередко подтрунивал над простодушной Катей, адресуя ей строки в таком духе:

 

Когда бывало в старину

Являлся дух иль привиденье,

То прогоняло сатану

Простое это изреченье:

«Аминь, аминь, рассыпься!». В наши дни

Гораздо менее бесов и привидений;

Бог ведает, куда девалися они.

Но ты, мой злой иль добрый гений,

Когда я вижу пред собой

Твой профиль и глаза, и кудри золотые,

Когда я слышу голос твой

И речи резвые, живые –

Я очарован, я горю

И содрогаюсь пред тобою,

И сердцу, полному мечтою,

«Аминь, аминь, рассыпься!» говорю.

 

Под этим посланием её рукой сделано примечание: «Стихи, писанные Сашей Пушкиным в дни оны, в 1827 году, когда Пресненское поле ещё забор не заграждал. К. Ушакова».

Девушка полагала, что Пушкин вот-вот сделает ей предложение, да он, кажется, и сам был готов к этому. В мае 1827 года он уехал в Петербург, написав накануне ей в альбом:

 

В отдалении от вас

С вами буду неразлучен,

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен;

Изнывая в тишине,

Не хочу я быть утешен, –

Вы ж вздохнёте ль обо мне,

Если буду я повешен?

 

Катя Ушакова трепетно ждала его и, страдая от разлуки, писала своему брату:

 

«Он уехал в Петербург, может быть, он забудет меня, но нет, нет, будем лелеять надежду, он вернётся, он вернётся, безусловно! Держу пари, читая эти строки, ты подумаешь, что твоя дорогая сестра лишилась рассудка; в этом есть доля правды, но утешься: это ненадолго, всё со временем проходит, а разлука – самое сильное лекарство от причинённого любовью зла... Город почти пустынен, ужасная тоска (любимые слова Пушкина)…».

 

ГЛАВА 5. ПЕТЕРБУРГ. ДРУЖБЫ И ЛЮБОВИ

 

Увы, надежды бедной Екатерины Ушаковой оказались напрасными. В Петербурге Пушкин влюбился в Анну Оленину, двадцатилетнюю дочь директора Публичной библиотеки. Да так пылко влюбился, что решил жениться на ней. И уже писал об Анне:

 

…Но, сам признайся, то ли дело

Глаза Олениной моей!

Какой задумчивый в них гений,

И сколько детской простоты,

И сколько томных выражений,

И сколько неги и мечты!..

Потупит их с улыбкой Леля –

В них скромных граций торжество;

Поднимет – ангел Рафаэля

Так созерцает божество.

 

Однако сватовство Пушкина оказалось неудачным: мать девушки решительно ему отказала. Поэт не знал, что причиной отказа послужило начавшееся следствие о распространении отрывка из его элегии «Андрей Шенье»: отец избранницы его сердца, Алексей Николаевич Оленин, как член Государственного совета, был в числе разбиравших это дело, и в числе прочих подписал протокол об учреждении над Пушкиным секретного надзора.

 

***

 

Дабы читатель не упрекнул меня в том, что я излагаю здесь лишь любовные перипетии из жизни Пушкина, попытаюсь оправдаться: не было для него ничего важнее чувственной стороны жизни. Но это лично моё мнение. Вместе с тем Александр Сергеевич, разумеется, тяжело переживал известия о событиях в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 года – восстание против императора, в котором участвовали многие его задушевные друзья и приятели, расплатившиеся за бунт кто каторгой, а кто и жизнью.

И всё же не стоит заниматься умножением литературных сущностей. Пушкин касался политики лишь нечаянными и неимоверно чувствительными мембранами своего психологического устройства, а в остальном был верен только дружбе и свободомыслию. Последнее нисколько не отменяет его человеческих качеств, о коих свидетельствует многое, в том числе и собственные дневниковые записи поэта.

Вот каково, к примеру, автоизложение нечаянной встречи Александра Сергеевича с осуждённым по декабристским делам старым лицейским другом:

 

«15 октября 1827. Вчерашний день был для меня замечателен. Приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в постеле. Он метал банк гусарскому офицеру. Между тем я обедал. При расплате недостало мне 5 рублей, я поставил их на карту и, карта за картой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы 200 руб. и уехал, очень недоволен сам собою. На следующей станции нашёл я Шиллерова «Духовидца», но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. «Вероятно, поляки?» –  сказал я хозяйке. «Да, – отвечала она, – их нынче отвозят назад». Я вышел взглянуть на них.

Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошёл высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели, и с виду настоящий жид –  я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною, подумав, что он был потребован в Петербург для доносов или объяснений. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга –  и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством – я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою сторону. На следующей станции узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, – но куда же?»

 

Эта встреча с Кюхельбекером произошла на пути Пушкина из Михайловского в Санкт-Петербург. Последнего везли из Шлиссельбургской в Динабургскую крепость (в Двинске). По приговору, он был осуждён на двадцатилетнюю каторгу, которую заменили крепостью. После этой встречи друзья более никогда не виделись. Пушкин посылал Кюхельбекеру книги, состоял с ним в переписке и пытался публиковать его произведения.

Описание встречи сохранилось в рапорте фельдъегеря от 28 октября 1827 года, сопровождавшего Вильгельма Кюхельбекера:

 

«Господину дежурному генералу Главного Штаба, е. и. в. генерал-адъютанту и кавалеру Потапову.

Фельдъегеря Подгорного

РАПОРТ

Отправлен я был сего месяца 12 числа в г. Динабург с государственными преступниками, и на пути, приехав на станцию Залазы, вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру ехавший из Новоржева в С.-Петербург некто г. Пушкин и начал после поцелуев с ним разговаривать. Я, видя сие, наипоспешнейше отправил как первого, так и тех двух за полверсты от станции, дабы не дать им разговаривать, а сам остался для написания подорожной и заплаты прогонов. Но г. Пушкин просил меня дать Кюхельбекеру денег; я в сём ему отказал. Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что по прибытии в С.-Петербург в ту же минуту доложу его императорскому величеству как за недопущение распроститься с другом, так и дать ему на дорогу денег; сверх того, не преминул также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу. Сам же г. Пушкин между прочими угрозами объявил мне, что он посажен был в крепость и потом выпущен, почему я ещё более препятствовал иметь ему сношение с арестантом; а преступник Кюхельбекер мне сказал: это тот Пушкин, который сочиняет».

 

Как бы то ни было, в описываемые минуты у Пушкина не было времени, чтобы озвучить любимому с отрочества Кюхле сочинённые полгода назад строки:

 

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадёт ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

 

Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье

Разбудит бодрость и веселье,

Придёт желанная пора:

 

Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

 

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

 

***

 

Между тем со всеми своими подругами из благословенной тригорской обители Пушкин сохранил добрые отношения – то у одной, то у другой гостил он время от времени и с каждой состоял в дружеской переписке. А к Зизи даже спустя годы его продолжала ревновать жена. Об этом можно судить по следующим строкам из письма Анны Николаевны Вульф, которые та в июне 1833 года адресовала Наталье Николаевне Пушкиной:

 

«Как можете вы питать ревность к моей сестре, дорогая моя? Если ваш муж даже был влюблён в неё некоторое время, как вам непременно хочется верить, то разве настоящим не поглощается прошлое, которое лишь тень, вызванная воображением и часто оставляющая не больше следов, чем сновидение? Но ведь на вашей стороне обладание действительностью, и всё будущее принадлежит вам».

 

Летом 1831 года Евпраксия-Зизи вышла замуж за барона Бориса Александровича Вревского. Через много лет после смерти баронессы Евпраксии Вревской её дочь рассказывала:

– Мать моя передала мне на хранение большую пачку писем к ней Пушкина. Она завещала мне хранить их при жизни, но ни в коем случае никогда и никому не передавать их. О существовании этих писем стало многим известно, и ко мне приезжали различные учёные, прося меня предоставить им эти старые письма великого поэта к давно умершей женщине. Должна сознаться, что эти лица были очень красноречивы и убедительны. Я чувствовала, что решение моё слабеет. И вот, чтоб не поддаться окончательно их уговорам и не нарушить воли матери, я предала всю пачку писем сожжению…

 

***

 

На протяжении многих лет случались у Пушкина кратковременные всплески былой страсти к Александре Ивановне Осиповой – той самой Алине, которой в Тригорском поэт посвятил вдохновенные строки:

 

Я вас люблю – хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам...

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей:

Без вас мне скучно, – я зеваю;

При вас мне грустно, – я терплю;

И, мочи нет, сказать желаю,

Мой ангел, как я вас люблю!

Когда я слышу из гостиной

Ваш лёгкий шаг, иль платья шум,

Иль голос девственный, невинный,

Я вдруг теряю весь свой ум.

Вы улыбнётесь – мне отрада;

Вы отвернётесь – мне тоска;

За день мучения – награда

Мне ваша бледная рука.

Когда за пяльцами прилежно

Сидите вы, склонясь небрежно,

Глаза и кудри опустя, –

Я в умиленье, молча, нежно

Любуюсь вами, как дитя!..

Сказать ли вам моё несчастье,

Мою ревнивую печаль,

Когда гулять, порой, в ненастье,

Вы собираетеся вдаль?

И ваши слёзы в одиночку,

И речи в уголку вдвоём,

И путешествие в Опочку,

И фортепьяно вечерком?..

Алина! сжальтесь надо мною.

Не смею требовать любви:

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Всё может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

 

Видимо, один из ностальгических всплесков случился у поэта в сентябре 1835 года: он наведался в Тригорское и искал встречи с Александрой. Двумя годами ранее та вышла замуж за псковского полицмейстера Беклешова, и всем было известно, что она несчастлива в браке. Беклешов оказался человеком неотёсанным, пьющим и, вдобавок, поколачивал супругу… Пушкин не застал Александру в Тригорском, чем был чрезвычайно расстроен. Вот как – не без ревности – упоминала об этом Зизи в письме к своему брату Алексею Вульфу:

 

«Поэт по приезде был очень весел, хохотал и прыгал по-прежнему, но теперь, кажется, впал опять в хандру. Он ждал Сашеньку с нетерпением, надеясь, кажется, что пылкость её чувств и отсутствие её мужа разогреет его постаревшие физические и моральные силы».

 

***

 

Природа не терпит пустоты. И параллельно всем своим матримониальным попыткам Пушкин предавался чувственным наслаждениям со многими дамами, переходя от одного триумфа к другому. За ним по пятам следовала слава, достойная Казановы. Особенно много шума наделал его роман с графиней Аграфеной Фёдоровной Закревской.

Девятнадцатилетней девушкой выйдя замуж за генерала Закревского, который был старше неё на шестнадцать лет, графиня сразу отпустила на волю свои необузданные страсти. Она имела много поклонников, и её амурные приключения были у всех на слуху. Пылко и безнадёжно влюблённый в графиню поэт Баратынский обрисовал её в образе княгини Нины в поэме «Бал». Пушкин также посвятил ей восхищённые строки:

 

С своей пылающей душой,

С своими бурными страстями,

О жёны Севера, меж вами

Она является порой.

И мимо всех условий света

Стремится до утраты сил,

Как беззаконная комета

В кругу расчисленных светил.

 

Пылкая и неуёмная, Аграфена Закревская ясно дала понять Пушкину, что не собирается делать его единственным своим сердечным избранником – причём держала поэта в курсе своих похождений, и это являлось настоящей пыткой для поэта. Ревность доводила Пушкина до исступления. Племянница графини М. Ф. Каменская свидетельствовала об одном характерном случае: «Ещё недавно в гостях у Соловых он, ревнуя её за то, что она занимается с кем-то больше, чем с ним, разозлился на неё и впустил ей в руку свои длинные ногти так глубоко, что показалась кровь».

Роман с Закревской закончился сам собой, когда графиня уехала в Финляндию.