Ребекка

1.

В тени лесов, вдали от деревень,
Где шёл тропой непуганый олень,
Где громко пели в сводах тёмных крон,
Лесные птицы, 
Где галдёж ворон
Вдруг раздавался в благостной тиши,
Там, в этой неизведанной глуши,
На берегу спокойных светлых вод,
Что Рона и сейчас ещё несёт,
В них отразив небес белёсых ширь,
Стоял Святой Урсулы монастырь.
Его сырые стены триста лет
Блюли святой молчания обет.

Суровы окна, а карниз у башен
Весь выщерблен, резьбою не украшен,
Покрыты камни мхом — веков работа —
Недвижимы железные ворота,
Дорога заросла травой густой,
Молчит зловеще монастырь пустой,
Лишь только ветра вой порою слышен,
Да воркованье голубей под крышей.

Ну, а когда-то и под этой сенью
Бурлила жизнь и было всё в движенье.
За стенами лежал мощёный двор,
На клумбах пламенел цветов узор,
Высокая и прочная ограда
Двор отделяла от дорожек сада,

Стояли две скамьи в тени аллей,
В пруду белела пара лебедей,
Встречало всех распятие у входа —
Неназванного скульптора работа.

В другом краю широкого двора
Располагалась Тубо конура —
Огромный, чёрный и лохматый пес,
Цепи не зная, верно службу нес,
Отпугивал непрошеных гостей,
И не было в округе пса лютей.

На двор бросая сумрачную тень,
В любой — и в ясный, и в ненастный день,
У южной стороны теснилось зданье
В три этажа,
Всех стилей сочетанье
Являя нам.
И вот под эти своды
Расположили, словно в улье соты,
Суровые монашеские кельи —
Любая — за сырой дубовой дверью.

В обители, где всем хватало места,
Сто тридцать две Исусовы невесты
В молитвах, то постясь, то разговляясь,
На исповедь ходя и причащаясь,
В смирении воспитывались строго
Под неустанным попеченьем Бога.

Среди сестёр-монашенок одна
Нам интересна.
И была она
Прекрасна!
В восемнадцатое лето
Достигла красота её расцвета.

Чуть бледное лицо
В кудрях льняных волос
Светилось чистотой.
Прямой и тонкий нос
Ноздрями трепетал.
Над мягким подбородком
Припухлых губки две, с прекрасною обводкой
Своих изящных форм, алели, словно маки.
Искрился дивный взгляд, таящийся во мраке
Пушистых двух ресниц —
Как крылья махаона
Они взлетали вдруг 
Над бездной глаз зелёных.
И не могли сокрыть монашенки одежды
Ни гибкости, ни форм её фигуры нежной.
Вздымалась мягко грудь под золотом креста,
Клонился прутиком её тончайший стан,
Извилистый обвод её чудесных бёдер,
Кто на неё смотрел, с ума, казалось, сводит!

Была она тиха и молчалива.
Частенько с Библией под старою оливой
Сидела на скамеечке одна,
Каких-то тайных, грустных дум полна.
Молилась истово, обеты соблюдала,
Пасла овец и травы собирала.
Ни дерзких слов, ни понуканий грубых
Монахини не изрекали губы.

Лишь иногда монашки замечали,
Как их сестра, забыв свои печали,
Играет с Тубо, весело смеётся,
Когда за ней он по двору несётся,
И ласково она
Теребит шерсть ему
И что-то говорит, как другу своему!

От утренней зари и до вечерней,
Служа Христу с покорностью дочерней,
Жила она по давнему порядку —
Молитва, завтрак и прополка грядок —
Весь день в труде, в молитве, в размышленье,
Склонив главу и преклонив колени.

За кроткий нрав, за красоту, за святость,
За то, что Богу рождена на радость
Ее монахини в обители любили,
Склонившись к ней, порою говорили:
«Тебя прекрасней не было от века!
Храни тебя Господь, сестра Ребекка!»

2.

Под вечер как-то на исходе лета
Прелат почтенный — фра Батисто Вэда —
С эскортом челяди на двадцати телегах
С визитом в монастырь Урсулы въехал.
Под пение псалмов встречали гостя,
Лишь почему-то Тубо, полный злости,
С угрозой лаял, пламенного взгляда
Не отводя от старого прелата.

Святой отец был раздражен и грубо
Отдал приказ убрать с дороги Тубо!
Ярился пёс — напрасно все потуги
Его прогнать предпринимали слуги.

Тут из кружка сестер-монахинь споро
Монашка вышла и, взглянув с укором,
За крик и грубость на отца святого,
Но ни сказав ему упрека слова,
К псу подошла, склонилась осторожно,
Коснулась чуть спины, объятой дрожью,
Присев на корточки, приобняла за шею
И пёс покорно вдруг пошел за нею.

Святой отец, забыв о раздраженье,
Смотрел на плавные монашенки движенья,
И только девушка исчезла со двора
Как настоятельнице похотливый фра
Проговорил тихонечко на ухо:
«Пришли-ка эту дочь ко мне прислугой!»

Лишь вечер опустился темной тенью,
К Ребекке в тесную монашескую келью,
Дверь распахнув и со свечой в руке,
Вошла метресса Дона Ла-Фуке.
Ребекка тут же встала на колени,
Приняв от матери святой благословенье.

«Ребекка, дочь моя, — она сказала. —
Фра Вэда не доволен тем скандалом,
Что приключился с Тубо.
Знаю я,
Что ты и Тубо — верные друзья,
Но гнев прелата не смогла умерить —
Он приказал убить назавтра зверя!»

Тут подкосились ноги у Ребекки,
Лицо застыло, задрожали веки,
Заныло больно сердце от угрозы,
И по щекам вдруг покатились слёзы.

«Не плачь, малышка, есть ещё надежда,
Что гнев умерит фра Батисто прежде,
Чем пострадает Тубо!
Будет ужин,
За ужином прелату ты прислужишь,
И вымолишь прощение для пса,
Бывают ведь Господни чудеса!
Оденься встань, и помолившись Богу,
Не будь к отцу Батисто слишком строгой,
Он все ж мужчина, хоть святой отец,
А с девушкой когда-то, наконец,
Все происходит, что должно случится,
Хотя с тобой не надо б торопиться…
…Теперь идём, — сказала равнодушно. —
Все в руце Божьей — будь ему послушна».

3.

В покоях фра Батисто уж давно
Накрыли трапезу и принесли вино —
Прелат пузатый в окруженье свиты
Вкушал барашка, виноград, бисквиты.
Рыгая сыто, из последних сил
Ко рту за кубком кубок подносил.

Остатками десерта и барашка
С прелатом угощались пять монашек,
И среди них блистала Маргарита
Давнишняя фра Вэда фаворитка.

Здесь благочестие никем не соблюдалось!
Одна монашенка к прелату грудью жалась,
Другую он кусал, играя, в шею,
Вертела третья задом, а за нею
Четвертая бесстыдница на ложе
Себя ласкала, извиваясь тоже,
А Маргарита на колени встала
И влажным ртом прелата член ласкала!

4.

Ребекка с настоятельницей Доной
Прошли к покоям галереей темной,
И девушки сердечко в страхе билось,
Но вот и вход.
Она остановилась.
«Ты что-то бледная сегодня, я гляжу!
Сейчас фра Вэда я предупрежу.
Сегодня у него ночная месса,
А ты постой!» — сказала ей метресса.

И вот стоит монашенка одна,
Тревогою душа её полна,
Она молитву к Господу возносит:
«Спаси мне Тубо, Боже! — с верой просит. —
Помилуй, Господи!
Молю, молю любя!»
За друга молит, позабыв себя.

Метресса Ла-Фуке в минуты эти,
Кляня себя и всех на белом свете,
Вошла в покои, полные разврата,
Предупредить бесстыдника-прелата,
Что девушка к нему приведена
И ждет за дверью зова лишь она.

Пав на колени, Дона Ла-Фуке
Склонилась вдруг к священника руке:
«Оставь ее Батисто, я прошу!
Ты грешник и с тобою я грешу!
Других бесстыдниц здесь неужто мало?
И я тебя когда-то ублажала,
Потом меня сменила Маргарита,
Теперь же у тебя развратниц свита!
Не тронь Ребекку, не губи цветок!
Она дитя — ты грязен и жесток!
Её душа чиста, она невинна!
Не трожь её, развратная скотина!
Гореть тебе среди чертей в Аду
И я с тобой туда же попаду!»

«Ты забываешься! — фра Вэда заревел. —
Молчать и подчиняться твой удел!
Указывать?
Кому?
Да как ты смеешь?
Кто дал тебе всё то, что ты имеешь?
Ах, шлюха! Мразь! Сгоришь ты на костре!
Все во-о-о-он пошли!
Ступай, скажи сестре,
Что ждёт её уже к себе фра Вэда
Для скромной трапезы и о душе беседы!»

Продолжение следует…