Случалось, Пушкина в Михайловском проведывали друзья: приезжали Дельвиг и Горчаков, а в январе 1825 года нагрянул Пущин. Последний привёз рукопись комедии Грибоедова «Горе от ума», рассказал много свежих новостей; но о существовании тайного политического общества, в котором давно сам состоял, не обмолвился, как и прежде, ни единым словом. Друзья пили лафит; смеясь, вспоминали лицейские годы, старых друзей и забавы той поры. Извлекали из памяти лицейские эпиграммы – наподобие той, что сочинил Пушкин, назвав её «Завещание Кюхельбекера»:

 

Друзья, простите! Завещаю

Вам всё, чем рад и чем богат;

Обиды, песни – всё прощаю.

А мне пускай долги простят.

 

Приятно было напоминать друг другу о былых проказах, у многих из которых были женские имена. Так, мало-помалу добрались они в своих экскурсах и до Наташи – миленькой смазливой горничной фрейлины Валуевой. Сия девица славилась тем, что не отказывала в ласках ни одному лицеисту, отчего многие именно с ней получили первый опыт плотской близости с дамским полом. Пушкин, желая поскорее вкусить запретный плод, нетерпеливо искал встречи с горничной. Однажды, шагая по тёмному коридору Царскосельского дворца, он узрел показавшуюся из дверей женскую фигуру. Решив, что это Наташа, он догнал её и, обняв, чмокнул в щёку. Но тотчас обомлел: это оказалась княжна В. М. Волконская – отвратительного вида старая дева... Оскорблённая княжна пожаловалась на дерзкого недоросля Александру І. Однако наказания не последовало. Император, порвав жалобу, только посмеялся:

– Сказала бы спасибо, старая дура!

Кроме всего прочего, Пущин вспомнил и стихотворение, которое Пушкин записал ему в альбом незадолго до окончания Лицея – и торжественно продекламировал:

 

Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок,

Исписанный когда-то мною,

На время улети в лицейский уголок

Всесильной, сладостной мечтою.

Ты вспомни быстрые минуты первых дней,

Неволю мирную, шесть лет соединенья,

Печали, радости, мечты души твоей,

Размолвки дружества и сладость примиренья, –

Что было и не будет вновь...

И с тихими тоски слезами

Ты вспомни первую любовь.

Мой друг, она прошла... но с первыми друзьями

Не резвою мечтой союз твой заключён;

Пред грозным временем, пред грозными судьбами,

О милый, вечен он!

 

***

 

Летом 1825 года к поэту наведался Александр Распопов – тот самый, с которым у поэта произошла в Могилёве пирушка на пути с юга. Молодой офицер прибыл в компании полковых товарищей и дяди одного из них, И. С. Деспота-Зеновича, чьё имение располагалось поблизости.

Распопов записал, как они «…не доезжая села Михайловского, встретили в лесу Пушкина: он был в красной рубахе, без фуражки, с тяжёлой железной палкой в руке. Он нас сейчас узнал, а Зенович, неповоротливая и неловкая фигура, от радости стал бросать свою шапку вверх, крича: «Виват, Пушкин!», но никак не мог на лету схватить её. Пушкин от души хохотал, потом обнял его, благодаря за хороший приём в его доме.

Когда подходили мы к дому, на крыльце стояла пожилая женщина, вязавшая чулок; она, приглашая нас войти в комнату, спросила:

– Откуда к нам пожаловали?

Александр Сергеевич ответил:

– Это те гусары, которые хотели выкупать меня в шампанском.

– Ах ты, боже мой! Как же это было? – сказала няня Александра Сергеевича, Арина Родионовна.

В селе Михайловском мы провели четыре дня. Няня около нас хлопотала, сама приготовляла кофе, поднося, приговаривала:

– Не прогневайтесь, родные, чем бог послал, крендели вчерашние, ничего, кушайте на доброе здоровье, а вот мой Александр Сергеевич изволит с маслом кушать ржаной…

На другой день нашего приезда Александр Сергеевич пригласил нас прогуляться к соседке его, П. А. Осиповой (которой посвятил подражание Корану), в Тригорское, где до позднего вечера мы провели очень приятно время, а в день нашего отъезда были на раннем обеде; милая хозяйка нас обворожила приветливым приёмом, а прекрасный букет дам и девиц одушевлял общество. Александр Сергеевич особенно был внимателен к племяннице Осиповой, А. П. Керн, которой посвятил «Я помню чудное мгновенье».

Няня Арина Родионовна на дорогу одарила нас своей работы пастилой и напутствовала добрым пожеланием».

 

***

 

Ссылка Пушкина закончилась в сентябре 1826 года, и он отправился в Москву. Причём сборы и отъезд совершались впопыхах. Вот как об этом рассказал дворовой кучер Пётр Парфёнов:

 

«…Рад-то рад был, да только сначала все у нас перепугались. Да как же? Приехал вдруг ночью жандармский офицер из городу, велел сейчас в дорогу собираться, а зачем – неизвестно. Арина Родионовна растужилась, навзрыд плачет. Александр-то Сергеевич её утешать: «Не плачь, мама, говорит, сыты будем; царь хоть куды ни пошлёт, а всё хлеба даст». Жандарм торопил в дорогу, да мы все позамешкались: надо было в Тригорское посылать за пистолетами, они там были оставши; ну, Архипа-садовника и послали. Как привёз он пистолеты-то, маленькие такие были в ящичке, жандарм увидел и говорит: «Господин Пушкин, мне очень ваши пистолеты опасны». – «А мне какое дело? Мне без них никуда нельзя ехать; это моя утеха».

 

Как бы то ни было, Александр Сергеевич покинул Михайловское и прикатил в первопрестольную.

Свет принял его восторженно!

 

ГЛАВА 4. МОСКВА

 

Пушкин был счастлив. Наконец-то закончились опала и его вынужденное анахоретство – настала долгожданная свобода.

В Москве поэт упивался славой и поклонением.

Он предался всем удовольствиям, коих столь долго был лишён. Непрерывной чередой сменяли друг друга балы, приёмы, светские собрания, товарищеские пирушки, карты... Он напропалую волочился за дамами, и не одно женское сердечко дрогнуло, попустив его зайти в отношениях гораздо далее, нежели позволяла общественная мораль.

Безнадёжно влюблённая Анна Николаевна Вульф писала ему в эти дни:

 

«Я настолько мало эгоистична, что радуюсь вашему освобождению и поздравляю вас с ним, однако же не могу удержаться от вздоха, написав вам это, и в глубине души много бы дала, чтобы вы были ещё в Михайловском. Все мои усилия к великодушию не могут заглушить чувства огорчения, которое я испытываю, когда думаю, что не найду вас больше в Тригорском, куда меня призывает сейчас моя несчастная звезда; чего бы я не дала, чтобы совсем его не покидать и не возвращаться в него теперь…».

 

Заканчивает это письмо Анна словами, которые как нельзя более красноречиво свидетельствуют о её не угаснувшем чувстве к поэту:

 

«…скажите мне, прошу вас, почему вы перестали мне писать: безразличие или забвение? Гадкий вы! недостойны вы того, чтобы вас любили, много счетов нужно было бы мне свести с вами, но горесть, что я больше не увижу вас, заставляет меня всё забыть... (не разобрано) сколько хлопот, я думаю, в Москве – я... (оторван край письма) он устанет внимать... ну беспрестанно – А. Керн вам велит сказать, что она бескорыстно радуется вашему благополучию и любит искренно и без зависти. Прощай моё прошлое блаженство и... yves! (не разобрано). Никто в жизни не заставит меня испытать тех волнений и ощущений, какие я переживала рядом с вами. Письмо это может служить доказательством моего доверия к вам. Итак, я надеюсь, что вы меня не скомпрометируете и разорвёте моё письмо, написав мне на него ответ (будет ли он?)».

 

Рвать письмо Пушкин и не подумал; наивно было на это надеяться. Он бережно хранил все свидетельства своих амурных викторий (и слава богу, ведь благодаря этому мы ныне имеем возможность восстановить хотя бы пунктирные контуры тех любовных троп, по которым довелось пройти поэту).

Анна Николаевна так никогда и не вышла замуж. На двадцать лет пережила она поэта, проводя время в тоскливом самосозерцании, постепенно старея и толстея, и как самые драгоценные реликвии хранила до самой своей кончины альбом со стихами Пушкина и несколько его книг. Одна из них была подписана рукой поэта: «Дорогой имениннице Анне Николаевне Вульф от всенижайшего её доброжелателя. А. Пушкин. В селе Воронич 1826 года 3 февраля из села Зуёво*». Рядом с надписью стоял сургучный оттиск перстня-талисмана, подаренного поэту графиней Воронцовой.

 

***

 

Москва кружила Пушкина в своих объятиях. На всех балах внимание дам неизменно было устремлено на поэта. Повсеместно его принимали как дорогого гостя. Он посещал салоны бывшего министра Дмитриева и прокурора Жихарева, князя Петра Вяземского и княгини Зинаиды Волконской. «Эта замечательная женщина, с остатками красоты и на склоне лет, хотела играть роль Коринны и действительно была нашей русскою Коринною… – вспоминал о Волконской А. Н. Муравьёв в книге «Знакомство с русскими поэтами». – Всё дышало грацией и поэзией в необыкновенной женщине, которая вполне посвятила себя искусству. По её аристократическим связям, собиралось в её доме самое блестящее общество первопрестольной столицы; литераторы и художники обращались к ней как бы к некоему Меценату и приятно встречали друг друга на её блистательных вечерах, которые умела воодушевить с особенным талантом. Страстная любительница музыки, она устрояла у себя не только концерты, но и италианскую оперу и являлась сама на сцене в роли Танкреда, поражая всех ловкою игрою и чудным голосом: трудно было найти равный ей контральто…».

Когда Пушкин впервые появился в салоне княгини Волконской, она спела для него элегию «Погасло дневное светило». Поэт был тронут и очарован. Вскоре он сочинил стихотворение, посвящённое Зинаиде Александровне:

 

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьётся и пылает гений.

Певца, пленённого тобой,

Не отвергай смиренной дани,

Внемли с улыбкой голос мой,

Как мимоездом Каталани

Цыганке внемлет кочевой.

 

***

 

Да, Москва…

Недаром этот город прозвали ярмаркой невест. Очень скоро двадцатисемилетний поэт влюбился в свою дальнюю родственницу Софью Фёдоровну Пушкину. «Одна из первых московских красавиц, стройная и высокая ростом, с прекрасным греческим профилем и чёрными, как смоль, глазами, очень умная и милая девушка», – вспоминала о ней современница Е. П. Янькова… Поэт Фёдор Туманский, хороший товарищ Пушкина, тоже был покорён красотой Софьи и посвятил ей восторженное стихотворение:

 

Она черкешенка собою,

Горит агат в её очах,

И кудри чёрные волною

На белых лоснятся плечах. –

Любезна в ласковых приветах,

Она пленяет простотой,

И живостью в своих ответах

И милой резвой остротой.

В чертах лица её восточных

Нет красоты – видна душа

Сквозь пламень взоров непорочных

Она как радость хороша.

 

Уязвлённый Пушкин не мог оставить этот мадригал без должной реакции – и не преминул вступить в своеобразную литературную дуэль с собратом по перу, сочинив стихотворение под названием «Ответ Ф. Т.»:

 

Нет, не черкешенка она, –

Но в долы Грузии от века

Такая дева не сошла

С высот угрюмого Казбека.

Нет, не агат в глазах у ней, –

Но все сокровища Востока

Не стоят сладостных лучей

Её полуденного ока.

 

Итак, Пушкин решил свататься к Софье – и, отъезжая в начале ноября погостить в Михайловское, уговорился с черноглазой красавицей, что вернётся в Москву к 1 декабря 1826 года, и тогда всё решится.

Просто удивительно, сколь быстро переменился ветер у него в голове. Ведь совсем недавно он насмехался над женитьбой и полгода тому назад писал Вяземскому из михайловской ссылки:

 

«Правда ли, что Баратынский женится? боюсь за его ум. Законная <п…> – род тёплой шапки с ушами. Голова вся в неё уходит. Ты, может быть, исключение. Но и тут я уверен, что ты гораздо был бы умнее, если лет ещё 10 был холостой. Брак холостит душу. Прощай и пиши».

 

А теперь Пушкин твёрдо задумал жениться!

…Однако судьба посмеялась над поэтом.

Погостив в Михайловском, он возвращался в Москву и остановился во Пскове, где увлёкся карточной игрой; это явилось причиной изрядной задержки в пути. «Во Пскове, – писал Пушкин Петру Вяземскому, – вместо того, чтобы писать седьмую главу «Онегина», я проигрываю в штосс четвёртую; не забавно…».

В этот же день он отправил письмо своему приятелю В. П. Зубкову (женатому на сестре Софьи Пушкиной), в котором после краткого изложения перипетий текущего момента рассыпался в многословных изъявлениях собственной решимости вступить в брак:

 

«Cher Zoubkof, vous n’avez pas reçu de lettre de moi et en voici la raison: je voulais vous arriver comme une bombe le 1 décembre c. à d. aujourd’hui, il y a donc 5 à 6 jours que je suis parti de mon maudit village en перекладная – vu les chemins détestables. Les ямщик de Pskov n’ont eu rien de plus pressé que de me verser, j’ai le côte foulé, la poitrine malade, je ne puis respirer, de rage je joue et je perds. En voilà assez: j’attends que je sois tant soit peu mieux pour reprendre la poste.

Vos deux lettres sont charmantes, mon arrivée eût été la meilleure réponse aux réflexions, objections etc. Mais puisque me voilà dans une auberge de Pskov au lieu d’être aux pieds de Sophie, jasons, c. à d. raisonnons.

J’ai 27 ans, cher ami. Il est temps de vivre, c. à d. de connaître le bonheur. Vous me dites qu’il ne peut être éternel: belle nouvelle! Ce n’est pas mon bonheur à moi qui m’inquiète, pourrais-je n’être pas le plus heureux de hommes auprès d’elle – je tremble seulement en songeant au sort qui, peut-être, l’attend – je tremble de ne pouvoir la rendre aussi heureuse que je le désire. Ma vie jusqu’à présent si errante, si orageuse, mon caractère inégal, jaloux, susceptible, violent et faible tout à la fois – voila ce qui me donne des moments de réflexions pénibles. Dois-je attacher à un sort aussi triste, à un caractère aussi malheureux, le sort d’un être si doux, si beau?.. Mon dieu, qu’elle est jolie! et que ma conduite avec elle a été ridicule. Cher ami, tâchez d’effacer les mauvaises impressions qu’elle a pu lui donner – dites lui que je suis plus raisonnable que je n’en ai la mine et la preuve – что тебе в голову придёт. Мерзкий этот Панин, два года влюблён, а свататься собирается на Фоминой неделе – а я вижу раз её в ложе, в другой на бале, а в третий сватаюсь! Si elle trouve que Панин a raison, elle doit croire que je suis fou, n’est-ce pas? – expliquez lui donc que c’est, moi qui ai raison, que quand on l’a vue il n’y a pas à balancer, que je ne puis avoir des prétentions à la séduction, que j’ai donc très bien fait d’en venir tout droit au dénouement, qu’une fois qu’on l’aime il est impossible de l’aimer d’avantage, comme il est impossible de la trouver plus belle encore avec le temps, car il est impossible d’être plus belle.* Ангел мой, уговори её, упроси её, настращай её Паниным скверным и жени меня».

 

Увы, задержка во Пскове решила всё дело. Вернувшись в Москву 19 декабря, Пушкин узнал, что своенравная Софья не стала дожидаться опоздавшего кандидата в женихи: 8 декабря состоялась её помолвка с давним знакомцем, смотрителем Московского вдовьего дома В. А. Паниным…

– Проиграл я Софью в карты! – сокрушался поэт.

 

***

 

В конце декабря на приёме у Зинаиды Волконской Пушкин встретился с княгиней Марией Николаевной Волконской. Это была та самая Машенька, дочь генерала Раевского, в которую поэт был безнадёжно влюблён в пору своего путешествия на Кавказ… В 19 лет отец выдал её за тридцатисемилетнего генерала Сергея Григорьевича Волконского.

Мария не любила мужа и признавалась сёстрам, что он «бывает ей несносен». Но когда открылось участие князя Волконского в декабристском восстании, и он был сослан в Сибирь, Мария осталась верной супружескому долгу и отправилась вслед за мужем. По дороге в свою добровольную ссылку она ненадолго остановилась в Москве. Её встреча с Пушкиным была трогательна; нахлынули воспоминания о днях беспечной юности… Поэт обещал приехать к ней в Сибирь. Мария Волконская вспоминала в своих «Записках»:

 

«Пушкин говорил мне: «Я хочу написать сочинение о Пугачёве. Я отправлюсь на место происшествия, перевалю через Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежища на Нерчинских рудниках». Он написал свою прекрасную книгу, которая привела всех в восхищение, но в наш край так и не попал».

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

* Зуёво – старое название Михайловского.

* Дорогой Зубков, ты не получил письма от меня, – и вот этому объяснение: я хотел сам явиться к вам, как бомба, 1 дек., т. е. сегодня, и потому выехал 5-6 дней тому назад из моей проклятой деревушки на перекладной, из-за отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня; у меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать; от бешенства я играю и проигрываю. Довольно об этом; жду, чтобы мне стало хоть немного лучше, дабы пуститься дальше на почтовых.

Оба твои письма прелестны: мой приезд был бы лучшим ответом на размышления, возражения и т.д. Но раз уж я застрял в псковском трактире вместо того, чтобы быть у ног Софи, – поболтаем, т. е. поразмыслим.

Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость! Не личное мое счастье заботит меня, могу ли я возле нее не быть счастливейшим из людей, – но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, её ожидает – содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать её столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья. – Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером – судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?.. Бог мой, как она хороша! и как смешно было моё поведение с ней! Дорогой друг, постарайся изгладить дурное впечатление, которое оно могло на неё произвести,– скажи ей, что я благоразумнее, чем выгляжу, а доказательство тому – (что тебе в голову придёт...). Если она находит, что Панин прав, она должна считать, что я сумасшедший, не правда ли? – объясни же ей, что прав я, что, увидав её хоть раз, уже нельзя колебаться, что у меня не может быть притязаний увлечь её, что я, следовательно, прекрасно сделал, пойдя прямо к развязке, что, раз полюбив её, невозможно любить её ещё больше, как невозможно с течением времени найти её ещё более прекрасной, потому что прекраснее быть невозможно… (фр.)