Пушкин с юга на север. Топография чувств — 5

Одна родная душа всегда оставалась рядом с поэтом в ссылке: няня Арина Родионовна – та самая, которой он посвятил стихотворение, написанное в 1826 году именно здесь, в Михайловском.

Кучер Пётр Парфёнов, когда того спросят, правда ли, что Пушкин её очень любил, – воскликнет:

– Арину-то Родионовну? Как же ещё любил-то, она у него вот тут и жила. И он всё с ней, коли дома. Чуть встанет утром, уж и бежит её глядеть: здорова ли, мама? Он её всё мама называл. А она ему, бывало, эдак нараспев (она ведь из-за Гатчины была у них взята, с Суйды, там эдак все певком говорят): «Батюшка ты, за что меня всё мамой зовёшь, какая я тебе мать». – «Разумеется, ты мне мать: не то мать, что родила, а то, что своим молоком вскормила». – И уже чуть старуха занеможет там, что ли, он уж всё за ней.

…А ещё Пушкин сошёлся в Михайловском с девятнадцатилетней крепостной девушкой Ольгой Калашниковой. Эта связь длилась полтора года и закончилась вполне закономерно: Ольга забеременела. В мае 1826 года Пушкин отправил её к князю Вяземскому, поручив передать тому послание следующего содержания:

 

«Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твоё человеколюбие и дружбу. Приюти её в Москве, и дай денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чём написать, целое послание во вкусе Жуковского о попе, но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. При сём с отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню, хотя бы в Остафьево. Милый мой, мне совестно ей-богу… но тут уж не до совести!»

 

Ответное послание Вяземского было таково:

 

«Сей час получил я твоё письмо, но живой чреватой грамоты твоей не видал, а доставлено оно мне твоим человеком. Твоя грамота едет завтра с отцом своим и семейством в Болдино, куда назначен он твоим отцом управляющим. Какой же способ остановить дочь здесь и для какой пользы? Без ведома отца её сделать этого нельзя, а с ведома его лучше же ей быть при семействе своём. Мой совет – написать тебе полулюбовное, полураскаятельное, полупомещичье письмо блудному твоему тестю, во всём ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда волею божиею ты будешь его барином и тогда сочтёшься с ним в хорошем или дурном исполнении твоего поручения. Другого средства не вижу, как уладить это по совести, благоразумию и к общей выгоде».

 

В конце концов беременную Ольгу отвезли в Болдино, где она поселилась вместе со своими отцом, матерью и братьями. Отца назначили управляющим имением, а Ольга в июле родила мальчика, которого назвали Павлом. К сожалению, через два месяца мальчик умер. С тех пор всякий раз, приезжая в Болдино, Пушкин приходил на его могилку. Спустя годы в одно из таких посещений он набросает черновик стихотворения:

 

Стою печален на кладбище.

Гляжу кругом – обнажено

Святое смерти пепелище

И степью лишь окружено.

И мимо вечного ночлега

Дорога сельская лежит,

Под ней рабочая телега

………изредка стучит.

Одна равнина справа, слева.

Ни речки, ни холма, ни древа.

Кой-где чуть видятся кусты.

Немые камни и могилы

И деревянные кресты

Однообразны и унылы.

 

Невзирая на то, что связь Пушкина с Ольгой Калашниковой продлилась около года, вряд ли он испытывал сколько-нибудь серьёзные чувства к бедной крепостной девушке... К тому же по соседству имелись другие особы женского пола, по меркам описываемой эпохи куда более достойные амурных устремлений поэта.

В нескольких верстах от Михайловского находилось село Тригорское, принадлежавшее успевшей дважды овдоветь Прасковье Александровне Осиповой, по первому мужу Вульф – миниатюрной сорокатрёхлетней женщине. С ней жили две дочери от первого брака – Анна Николаевна и Евпраксия Николаевна (Зизи); а также её падчерица Александра Ивановна Осипова и племянница Анна Ивановна Вульф, которую все домашние звали Нетти. Часто гостила в Тригорском ещё одна племянница Прасковьи Осиповой-Вульф, Анна Керн, бывшая замужем за генералом.

Поэт зачастил в Тригорское, где можно было забыться от тоски, проводя время в обществе очаровательных соседок. Флиртуя и соревнуясь в кокетстве, девицы сами не заметили, как дружно, всем семейством, влюбились в Пушкина. Но пальма первенства досталась искушённой Прасковье Александровне: несмотря на разницу в возрасте, она сумела прочно обосноваться в сердце поэта и навсегда остаться в числе его преданнейших друзей.

Не зря он посвятил этой женщине целый ряд стихотворений. В том числе и приведённое ниже, написанное летом 1825 года:

 

Быть может, уж недолго мне

В изгнанье мирном оставаться,

Вздыхать о милой старине

И сельской музе в тишине

Душой беспечной предаваться.

 

Но и в дали, в краю чужом

Я буду мыслию всегдашней

Бродить Тригорского кругом,

В лугах, у речки, над холмом,

В саду под сенью лип домашней.

 

Когда померкнет ясный день,

Одна из глубины могильной

Так иногда в родную сень

Летит тоскующая тень

На милых бросить взор умильный.

 

Многие не без оснований подозревали, что Пушкин сумел поочерёдно добиться близости со всеми обитательницами Тригорского.

Прасковья Александровна ревновала дочерей к поэту, да и между девушками порой пробегала чёрная кошка, но до бурных сцен не доходило: все они боготворили Александра. Тем более что Пушкин был очарован каждой по-своему. Как бы то ни было, увлечённая молодым поэтом, Прасковья Александровна старалась любыми возможными способами отстранить от него своих соперниц. «Она одна хочет одержать над вами победу», – с обидой писала Пушкину Анна Николаевна Вульф, сосланная матерью в далёкую деревню Малинники, где у них также имелась усадьба.

Анна Николаевна, остроумная, мечтательная, нежная натура, без памяти влюбилась в поэта и пронесла это чувство через всю свою жизнь. Бедной девушке приходилось смотреть сквозь пальцы на близкие отношения Пушкина со своей родительницей и с кузиной Нетти (Анной Ивановной Вульф), и с Анной Керн… Более того, она даже стала поверенной любви поэта к Анне Керн, убедив себя, что это лишь мимолётное увлечение, не заслуживающее ревности к временной сопернице. Вот пример одного из писем, которые Анна Вульф – втайне от матери – присылала Пушкину из своей «ссылки»:

 

«Боже! Какое волнение я испытала, читая ваше письмо, и как я была счастлива, если бы письмо сестры не примешало горечи к моей радости. Вчера утром я пила чай, когда мне принесли с почты книги, я не могла отгадать, откуда они; когда, приоткрыв, я увидала Las-Casas*, сердце моё забилось, и я не посмела их развернуть, тем более что я была не одна. Ваше письмо порадовало бы меня, если бы я не помнила, что вы писали в моём присутствии такие же и даже более нежные А. К.*, а также Нетти. Я не ревную, уверяю вас; если бы это и было, моя гордость, поверьте, тотчас взяла бы верх над чувством, и, однако же, я не могу не сказать вам, как оскорбляет меня ваше поведение. Как могли вы, получив моё письмо, воскликнуть: Ах, господи, что за письмо, словно от женщины! И вы бросаете его, чтобы читать глупости Нетти; не хватало только вам сказать, что вы его находите чересчур нежным. Нужно ли вам говорить, как это меня оскорбляет, не говоря уже о том, как компрометируете вы меня, говоря, что письмо от меня. Моя сестра очень за это оскорбилась и, боясь меня огорчить, сообщает об этом Нетти. Эта последняя, не зная даже, что я вам писала, раздражается упрёками на недостаток дружбы и доверия к ней с моей стороны, а вы ещё меня обвиняете в ветрености, вот что делаете вы сами! Ах, Пушкин, не достойны вы любви, и я вижу, что была бы счастливее, если бы покинула Тригорское ранее, и если бы последнее время, проведённое с вами, могло бы изгладиться из моей памяти. Как это (вы) не поняли, почему я не хочу получать от вас писем вроде тех, какие посылали в Ригу*. Ведь тот стиль, который раньше задевал только моё тщеславие, истерзал бы теперь мою душу: прежний П. был для меня не тот, какому я пишу теперь. Разве вы не чувствуете этой разницы? Это было бы очень для меня унизительно; я боюсь, что вы не любите меня, как должны были бы любить; вы разрываете и раните сердце, цены которому не знаете; как была бы я счастлива, если бы была так холодна, как вы это предполагаете! Никогда в жизни не переживала я такого ужасного времени, как здесь; никогда ещё не испытывала я таких душевных страданий, тем более что должна таить все горести в своём сердце. Как проклинала я моё путешествие сюда! Сознаюсь вам, что последнее время, после писем Евпр., я старалась делать всё возможное, чтобы вас забыть, ведь я очень сердита на вас! Не тревожьтесь относительно кузена, моя холодность его оттолкнула, да и потом явился другой соперник, с которым он не смеет равняться и которому принуждён уступить место: это Анреп, который провёл здесь последние дни; нужно сознаться, он очень красив и оригинален; я имела счастье и честь одержать над ним победу. О, этот превосходит даже и вас, чему я никогда бы не поверила, – он идёт к своей цели гигантскими шагами; судите сами: я думаю, что он превосходит вас даже в дерзости. Мы много говорили о вас, к моему большому изумлению, он сказал мне также некоторые ваши фразы, напр., что я чересчур умна, чтобы иметь предрассудки.

Почти в первый же день он схватил мою руку и сказал, что имеет полное право её поцеловать, раз я ему так сильно нравлюсь. Заметьте, сударь, пожалуйста, что он не ухаживал здесь и не ухаживает ни за кем другим и не повторяет мне фраз, сказанных другой; напротив, он не обращает ни на кого внимания и всюду следует за мной. Уезжая он сказал, что от меня зависит его возвращение сюда. Однако же не бойтесь, я к нему ничего не чувствую, он не производит на меня никакого впечатления, тогда как одно воспоминание о вас так меня волнует!

Мама обещала прислать за мной в июне месяце, если тётя не приедет летом. Нужно ли мне просить вас сделать всё возможное, чтобы она осуществила это поскорее. Я сильно опасаюсь, что у вас совсем нет любви ко мне; но вы испытываете лишь временные желания, которые хорошо знакомы и многим другим.

У нас много народа; едва нашла я время вам написать. Ещё приехал к нам из Новгорода один любезный молодой человек, господин Павлищев, большой музыкант; он сказал мне, что знает вас. Мы пойдём сегодня обедать к одной из моих тёток: нужно кончать письмо, так как пора одеваться. Я буду в большом обществе, но мечтать буду только о вас. Пишите мне с полной безопасностью через Трейера и через Торжок; так более надёжно, и вам нечего бояться, он не знает, чьи письма мне передаёт, а тут знают вашу руку.

Порвите моё письмо по прочтении, заклинаю вас, я сожгу ваше; знаете ли, я всегда боюсь, что вы найдёте моё письмо чересчур нежным, и потому не говорю вам всего, что чувствую.

Вы говорите, что ваше письмо плоско, потому что вы меня любите: какой абсурд; особенно для поэта; что может делать более красноречивым, нежели чувство. Пока прощайте. Если вы чувствовали, как я, я была бы довольна. Боже, я никогда не поверила бы, что напишу когда-нибудь такую фразу мужчине! Нет, я её вычёркиваю! Прощайте ещё раз, делаю вам гримасу, раз вы их любите. Когда мы увидимся? не буду жить до этого момента».

 

Пушкин, конечно же, понимал, что играет чувствами влюблённой Анны, однако таков уж он был и ничего не мог с собой поделать. В 1825 году поэт начал было набрасывать для неё стихотворение:

 

Я был свидетелем златой твоей весны;

Тогда напрасен ум, искусства не нужны

И самой красоте семнадцать лет замена.

Но время протекло, настала перемена,

Ты приближаешься к сомнительной поре,

Как меньше женихов толпятся на дворе,

И тише звук похвал твой слух обворожает,

А зеркало смелей грозит и упрекает.

Что делать…...... утешься и смирись,

От милых прежних прав заране откажись,

Ищи других побед – успехи пред тобою,

Я счастия тебе желаю всей душою,

.................а опытов моих,

Мой дидактический, благоразумный стих.

 

Но стихотворение так и осталось недописанным в черновике. Ибо благопожеланиями и разного рода дидактизмами несчастливая любовь не лечится, он это прекрасно понимал. И вообще, стиль общения Пушкина с Анной был преимущественно игриво-иронический, он часто над ней по-дружески подтрунивал. В таком духе обычно и писал для неё стихи – и не стеснялся зачитывать их вслух, и давал переписывать:

 

Увы! напрасно деве гордой

Я предлагал свою любовь!

Ни наша жизнь, ни наша кровь

Её души не тронет твёрдой.

Слезами только буду сыт,

Хоть сердце мне печаль расколет.

Она на щепочку нассыт,

Но и понюхать не позволит.

 

Что же до её матери, Прасковьи Александровны, то для последней отношения с Пушкиным тоже не имели перспективы. Увы, П. А. Осипова была старше поэта на восемнадцать лет, такую пропасть надолго не перешагнуть. Потому-то 16 октября 1825 года Пушкин и обратил к ней следующие строки, поводом к написанию которых якобы послужил букет присланных ему осенних цветов:

 

Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас,

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья.

 

Тем не менее Прасковья Александровна до конца своих дней хранила в сердце нежную страсть к поэту. Это чувство – с примесью неизбежной печали – сквозит в строках всех её писем к Пушкину:

 

Конец 1826 г. Тригорское.

«...в новом году вы отдохнёте – и затем улетите из наших объятий – к новым радостям, к новым наслаждениям – к новой славе. Прощайте, целую ваши прекрасные глаза, которые я так люблю. П. О.».

 

22 мая 1832 г. Псков.

«…Мои дочери благодарят вас за память, я же дважды целую ваши глаза. Honi soi qui mal y pense (Позор тому, кто плохо об этом подумает» (девиз ордена Подвязки); Осипова пишет эту фразу с ошибками). С искренней и подлинной любовью остаюсь весьма преданная вам слуга. П. Осипова».

 

28 июня 1833 г. Тригорское.

«Жара спала, я пойду бродить по саду, думать там о вас, о прошлом – и надеяться, что в будущем мы ещё побродим там вместе. Обнимаю мою чаровницу Натали и прошу у неё маленького местечка в памяти для П. О.».

 

24 июня 1834 г. Тригорское.

«…желая вам покойной ночи – целую дважды ваши глаза, подчас такие прекрасные. Прощайте».

 

9 января 1837 г. Тригорское.

«…Если бы достаточно было одних пожеланий, чтобы сделать кого-нибудь счастливым – безусловно, вы были бы один из счастливейших смертных на земном шаре. Я на этот год желаю только увидать вас в течение этих 365 дней».

 

***

 

А Пушкина манили всё новые и новые приключения на амурной стезе.

Труднее прочих ему далась победа над Анной Керн. Она то сходилась с мужем, то вновь бросала его; много позже, в 1837 году, генерал Керн писал военному министру графу А. И. Чернышёву, что его супруга «предалась блудной жизни и, оставив его более десяти лет тому назад, увлеклась совершенно преступными страстями своими». Действительно, она была женщиной свободных взглядов и довольно легко меняла сердечные привязанности. В число её поклонников входили поэт Д. В. Веневитинов, композитор М. И. Глинка, литератор Орест Сомов и многие другие. Однако чувствами Пушкина Анна Керн долгое время пренебрегала. Тот засыпал её страстными посланиями:

 

«Ваш образ встаёт передо мной, такой печальный и сладострастный; мне чудится, что я вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста. Прощайте – мне чудится, что я у ваших ног, – место, которому я от всей души завидую…».

 

И Анна в конце концов сдалась. Пушкин получил её – и… моментально охладел к красавице. В феврале 1828 года он уже писал своему другу, поэту Сергею Соболевскому: «Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о M-me Kern, которую с помощию божией я на днях в…б…». А затем – через того же Соболевского – ещё и пустил ходить каламбур:

 

У дамы Керны

Ноги скверны.

 

Поди теперь угадай: возможно, и в самом деле, ноги на ощупь оказались не комильфо. Сие нам никогда не узнать, да и не суть важно.

Вскоре Анна осталась практически без средств к существованию, поскольку Ермолай Фёдорович Керн – несчастный супруг, в очередной раз покинутый неверной женой – отказал ей в содержании. Попав в тяжёлое материальное положение, Анна предприняла попытку зарабатывать себе на жизнь переводами иностранных авторов (об этом в 1835 году Пушкин писал жене: «…Дура вздумала переводить Занда»).

К счастью, красота её не померкла, и Анна продолжала пользоваться популярностью у представителей сильного пола. Она искала утешения в объятиях многих мужчин и довольно быстро нашла его. А в 1841 году её супруг умер, и через год Анна вышла замуж за своего троюродного брата Александра Васильевича Маркова-Виноградского, который был на двадцать лет моложе неё. Жили они в любви и согласии, однако в совершеннейшей бедности. Чтобы как-нибудь свести концы с концами, «гений чистой красоты» продала адресованные ей письма Пушкина по пять рублей за штуку.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

* Las Cases – французский историк. Он сопровождал Наполеона в изгнание и написал «Мемориал Святой Елены» (1823), в котором изложил воспоминания французского императора. В эту книгу было вложено письмо Пушкина к Анне.

* А. К. – Анна Керн.

* «…писем вроде тех, какие посылали в Ригу» – Пушкин писал в Ригу Анне Керн, когда она жила там с мужем.