Лукошко
— Вернись ко мне! Вернись ко мне, сука!
Я провожал недоумевающим взглядом упавшее из рук в реку лукошко с черничной начинкой. Последняя нямка уплывала вниз по течению. Мягкое тесто превратится в мякиш, божественная начинка растает в грязной воде городского канала. Я останусь один. Уже остался. Но руки еще помнили тихую свежую нежность любимого лакомства. Надо же было так лохануться?! Опростоволосился перед скандальными чайками. Пустил на корм рыбам единственное достойное обожания кондитерское изделие. Неудачник, чмошник, аутсайдер хлебобулочный.
А ведь со всех сторон, изо всех закоулков искусств жизнь неустанно твердила одну и ту же истину — «Не вздумай строить планы, щенок!» А я строил. Какие у меня были планы на это лукошко! О горе мне, горе!
Оно, как и она. Как та, что зубилом вырезала на моем сердце инициалы. Сучье черничье племя.
Я шагал в магазин. Марк Шагал рисовал. Нас роднило осознание спасительной правды — с сигаретами можно пережить многое, с сигаретами и водкой можно пережить все. Запахом мшистого таежного болота благоухал подмышечный пот, обволакивая морскими канатами мой выдающийся кадык. Я специально мучил себя несвежей рубашкой, наказывал мясокостную полуфабрикатную душу за малосмелость и нерешительность. Короткие внутреноздревые волоски отчаянно, на пределе фильтрующих возможностей, пытались справиться с запыленным сухостойким городским воздухом. Кислородосодержащая газовая смесь втягивалась в легкие и знойно жгла альвеолы выхлопами экологичных примусов. А я что? Я примус починяю. Сука такая. Магазинная витрина неиллюзорно плавилась кварцевой пылью, совершая регрессивную эволюцию к компонентам производственно-технологического процесса.
Ранимая продавщица буравила меня буркальными органами. Я отвечал на вызов, истошно воя от внутренней боли. Покинутое лукошком сердце кровило. Наложить бы жгут. Задавить пульсирующую гниду в зародыше. Но поздно, поздно что-то менять в этой жизни. Наш поединок закончился моей иррациональной победой. Бутылка водки, пачка сигарет, метафизическая зажигалка. Достойные покупки нытика-брошенки. Стереотипные, штампованные. Сорок два раза я влюблялся. А планировал сделать это лишь единожды. Сорок два! С такой температурой не живут. Белок сворачивается. Желток крошится на мимозу. Рыба задыхается под майонезным слоем.
Салат растет до небес. Салатовое чудо прохудилось водяными трассирующими очередями. Тучи стреляли в людей. Целились в темечки. Семечки не погрызть под дождем. Под дождем не испить водки. Ашдвуошная жидкость, попадая в стакан, крадет градус цэдваашпятьоашного нектара. И никотинные мечты промокнут червячковой гнильцой. Тогда все потери были зря. Сорок две суки и одно лукошко. Целое лукошко чернично-червивых сук. А был ли мальчик? Вот какой вопрос нам всем стоит иногда задавать себе. Себе, им, ей — всем. Не было его.
Сорок два раза. Вошел. Очень многоразовая река. Очень многообразные гадости творятся в нехороших квартирах нехороших душ. Уж если и жить жизнь, то однократно. Без перерождений и рая.
С меня хватит!
— Вернись ко мне, сука! Вернись.