32. «В сортиры по ночам, избави Господи» (продолжение)
– А может наш Виталик лунатик и во сне туда ходит? – Вдруг предположила мать.
– Он ночью только за заборами ходит. – Защитил я брата. – А в остальное время он под кроватью спит.
– А может ты сам лунатик? – Глаза матери опасно сузились. – Сам срешь и сам нам потом головы своими пропавшими страницами глумишь?
– Никакой я не лунатик!
– Откуда ты знаешь? Лунатики никогда не помнят, что по крышам ходят.
– Спит он ночью. – Пробурчал Виталик.
– Ты его покрываешь! Он – тебя, ты – его! У вас одна шайка – лейка! И вообще, откуда тебе из-под кровати знать, ходит он по ночам или нет?
– Пол же скрипит, если бы ходил, я бы слышал скрип.
– Много ты услышишь, глухарь слепой! Блаженный, под кроватью спишь! Заумный ты очень! Полы он слушает, фу-ты ну-ты, палки гнуты! Филиппок – недоучка! Молод еще полы слушать, колобок тебе в жопу! Вот помрем мы с батей, так будешь полы и слушать и нюхать и лизать – наш след искать будешь, падла купоросная!
– Я не спешу умирать! – Гордо объявил папаша. – Я еще не выполнил свою миссию по уничтожению мутантов.
– Тьфу! – Мать досадливо плюнула на пол. – На колу мочало, начинай с начала.
– Кать, я сам человек широких взглядов и, разумеется, не против безумных гипотез, но если бы Гусена был лунатиком, то гадил бы на крыше, – резонно возразил папаша, стремясь увести разговор от своей персоны, – и уж тем более не подтирался бы. Лунатики о таком не думают.
– Тазы с холодной водой на ночь возле кроватей ставьте – если все-таки лунатики, то проснетесь в воде от холода. Надо пресечь это сразу, пока никто не пострадал.
– А как Гоге под кровать ставить? – заинтересовался папаша.
– А ему… а ему… а ему на выходе из комнаты. По любому мимо не пройдет – Нашла выход мать.
– Ловко! – Восхитился папаша.
– А ты, Володя, проверь на всякий случай крышу.
– Зачем?
– Может там все засрано нашими лунатиками, а мы и знать про то не знаем. Ты же все равно на нее в плаще ночами залезаешь, бешеного гуся изображая, а ты залезь днем и посмотри обстановку при свете.
– Хорошо. – Пробурчал папаша.
Ему явно было лень, но спорить он не стал, дабы не вызвать скандал.
– Но учтите, если выяснится, что это ваш чокнутый проныра Моргуненок пакостит, то я вас самих в нужнике утоплю. – Предупредила нас мать. – От него вечно одни неприятности! Держи его на коротком поводке, Виталик, не смей выпускать его из вида и терять над ним контроль!
– Редкостный негодяй, – кивнул папаша, – ничего не скажешь. Доведет он вас до цугундера, попомните мои слова.
– Володя, это потому, что ты мало работаешь с детьми, вот они и вошкаются со всякими Моргунятами. – Укорила супруга мать.
– Я работаю с детьми столько, сколько следует. Даже сам Макаренко с его «Наказание – это не только право, но и обязанность в тех случаях, когда наказание необходимо» не смог бы работать с нашими малолетними преступниками и лодырями лучше, чем я. Если только Лаврентий Павлович, но и то сомнительно… Он бы все-таки Моргуненка по этапу отправил.
– Так бы и придушила выродка! Мелкий вонючий хорек! Просто какой-то отпетый негодяй, а не ребенок!
– Просто второй горбун из Ноттингема.
– Что это за горбун такой? – Мать подозрительно прищурилась, подозревая подвох.
– Крайне подозрительная асоциальная и антиобщественная личность. – Заверил ее папаша.
– Он хитрая бестия, мелкая сельская дрянь! Веревка давно по нему плачет! Раньше таких просто вешали, а теперь пораспустили малолетних преступников!
А она была суровой и зря пустых слов на ветер не бросала. Однажды по сущему пустяку пробила мне чугунком коленную чашечку. Папаша тогда вернулся из очередной «деловой поездки».
– Что вы забились как сурки? Почему батьку не встречаете, вахлаки? – поприветствовал нас с Виталиком, входя в дом. – Я всегда отцу стремился помочь, а вам, дармоеды, лишь бы спрятаться да книжки читать.
– Кать, я там мясо привез. Ты разбери его. – Прокричал матери, слушавшей в спальне запись Кашпировского на аудиокассете.
– Старшой, шуруй к «летучке» Лобановой и принеси мясо, – продолжал раздавать указания pater familias[1].
– А где оно там лежит?
– В кузове, в мешке. Даже такой неуч как ты не перепутает. На крыльце его положи, мамка разберет.
Я, покорный воле отца, пошел через дорогу. Открыл дверь в КУНГ и нашел лежащий на полу дерюжный мешок. Забросил мешок на плечо и принес домой. Поставил, как было приказано, на крыльцо. Там у нас такая невысокая лавка с отделениями, в которых хранилась старая обувь, натащенная папашей, стояла. На эту лавку и поставил. Мать вышла на крыльцо и стала изучать содержимое мешка, а я пошел разжигать костер, чтобы поставить варить харч нашим свиньям.
– Володь, мешок тяжелый! – внезапно завизжала она.
– И что? – лениво поинтересовался жующий за столом в прихожей родитель.
– Как что? Целая голова свиная! И окорок!
– Не ори ты, дура. Услышат же!
– Володь, из-за твоей лени Витька надорвался!
– Да что ты голосишь? Ничего он не надорвался.
– Витя, иди сюда, – позвала меня мать.
– Зачем? – подозревая подвох, поинтересовался я.
– Иди сюда немедленно, урод!
– Да не пойду я!
– Володь, ну ты и хамоидол ленивый! Ребенка искалечил!
– Да заткнись ты уже! Старшой, немедленно подойди! – Заорал папаша.
– Зачем? – я все меньше и меньше хотел подходить к истеричной мамаше и выскочившему на крыльцо папаше. Он вообще не любил, когда его во время сна или еды тревожили…
– Он еще спрашивает! – Мать внезапно швырнула в меня чугунок, в который собиралась укладывать мясо. – Еще и пререкается, скотина! Хватит грубиянить!
Бросок был для меня полной неожиданностью, и я не сумел на него среагировать. Чугунок как пушечное ядро врезался в правую ногу, ослепительной вспышкой боли сбив меня на землю.
– Хватай его, пока лежит! – Теряя сознание от боли, услышал я.
Пришел в себя от бодрящих ударов.
– Я тебя научу, как родителей уважать! – приговаривала мать, яростно хлеща меня
кожаным отцовским ремнем. – На всю жизнь запомнишь, как тяжелые мешки без спроса носить!
– Дай ему, Кать, врежь как следует! – папаша стоял неподалеку с тарелкой жареной картошки в руке. – Хватит с ним лапничать! Наддай ему хорошенько, ведь ты его мать, ты стоишь во главе! Совсем от рук отбился, козленок! Врежь ему в гребло! Эх, жалко шпицрутены отменили.
Я попытался вскочить и убежать, но упал от боли в колене.
– Что скачешь, как козел? – поинтересовалась мать, прерывая избиение.
– Нога! – Простонал я.
– Что нога?
– Нога поломана!
– Кать, ты ребенка покалечила! – проявил заботу папаша. – Ты сущая Горгона!
– Покажи ногу! – потребовала мать, приседая на корточки. – Это из-за твоей все лени, Володя! Если бы ты не был ленивым как мерин и сам принес этот мешок, то этого бы не произошло!
– Чугунок ты бросила! – Он потыкал указательным пальцем в мою сторону.
– Я переживала, что он надорвался, когда волок такой тяжеленный мешок, – легко нашла оправдание мать. – Это ты во всем виноват! Чурбан бесчувственный! Правильно мать твоя говорила: «Володина лень родилась раньше Володи».
– Маму не тронь! Лучше посмотри, что с ребенком. Свиньям уже давно варить пора, а он валяется.
Осмотр выявил опухоль колена и скопление красно-желтой жидкости.
– Володь, у него нога опухла. И как мешок какой-то с жидкостью под коленом болтается.
– Ничего страшного. Походит с костылями, ему не привыкать.
– Какими костылями? Ты же их продал, дебил лысый! – вновь начала истерить мать. – И за что мне такое наказание! Господи!!!
– Да ладно, чего ты ноешь? Возьму у деда Чумазова. У него как раз где-то один костыль валяется. Старшому на одну ногу и одного костыля хватит.
– Володя, какой же ты бесчувственный!
– Можно подумать, ты чувственная! Да что с тобой разговаривать! Тьфу на тебя. – Папаша вернулся в дом и продолжил прерванный ужин.
– Мясо не забудь разобрать, а то пропадет, – донеслось из дома через открытую дверь.
– Да, точно, надо же мясо разобрать, – мать встала с корточек и направилась к крыльцу. – Витек, ты полежи пока. Нога от земли охладится и пройдет. А костер Виталька сегодня потопит.
– Виталий, твой брат получил травму. Иди и подбрасывай дрова в костер, а как сварится, позовешь батю снять, – прокричала она с веранды.
– Кать, я устал. Сами снимете с младшим вдвоем, – нервно отреагировал папенька. – И хватит так орать. Вся деревня скоро будет знать, что наш придурок ногу сломал.
– Ты думаешь, там перелом? – испуганно прижала руки ко рту мать.
– Да мелочи там. Какой перелом? От чугунка что ли? Ушиб коленки, да и все дела. Завтра все пройдет, вот увидишь.
– Надо мазью помазать.
– Точно, как говорится, из мази в князи. – Легко согласился папаша. – Помажь, Кать, помажь. Хуже точно не будет.
Нога не прошла. Назавтра колено распухло еще сильнее и не давало мне встать на ноги. За неделю опухоль более-менее спала и я начал понемногу ковылять по дому и двору, выполняя возложенные на меня обязанности. Видя, что само собой ничего не проходит любящий папенька через месяц отвез меня в районную больницу.
– Эскулапу скажешь, что ударился коленом об кресло, – наставлял он по пути в райцентр. – А то мать из-за тебя, дурака ленивого, могут в тюрьму посадить. Понял, шельмец?
– Понял, скажу, что я сам ударился. Об чугунок…
Врач принял нас по рекомендации матери. Она лично знала всех врачей в районной больнице и многих даже в области. Эскулап диагностировал пробитую коленную чашечку и выписал направления в областную больницу на откачивание жидкости. В областной больнице именитый хирург, с которым мать имела шапочное знакомство через бабок-знахарок, диагностировал у меня некую «болезнь Осгуд-Шляттера[2]» и откачал жидкость. Папаша же еще где-то пару лет после этого случая, глядя как я хромаю, ласково называл меня «Гуляй-нога».
Так что после такого сомнений, что мать нас утопит, у нас даже не возникло. Ее боялись дети и подростки по всей округе. Даже папаша с ночной беготней с ружьем и в маске, временами бледнел по сравнению с матерью.
– Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы, как написано в Евангелии от Луки. – Напоследок пригрозила мать.
– Глава восьмая, стих семнадцатый. – Любезно просветил нас папаша.
И хотя мстительный Виталик предлагал заманить в туалет Васю Пепу, соблазнив его ласточкиными гнездами, якобы прилепленными под застрехой, я хотел поймать истинного виновника, а не карать несчастного яичного поедателя, которому и так досталось от Виталика.
– Можно ему сказать, что у нас лиловый скворец гнездо свил, – продолжал фантазировать брат. – Уж его яйца Пепа точно не пробовал и клюнет, урод!
– Скворцы гнезда под крышей не вьют. Они в скворечниках живут.
– Это нормальные. А про лиловых ты не знаешь, где они живут…
– Ну да… – Был вынужден согласиться я.
И правда, кто их, лиловых, знает? Их может и вовсе нет, может от белой горячки они мерещатся, вместо чертей? Хотя, с другой стороны, до приезда в деревню я и про трехлапых сторожевых гусей или ястребов Болтона не знал, а сейчас воруем гусей и едим и агрессивность этих гусей и лишняя лапа нас совершенно не смущает, наоборот – мяса больше. Если тут водится всякая нечисть вроде кротов – вампиров и хрущи – людоеды, то почему бы не водиться лиловым скворцам, вьющим гнезда под крышей на манер ласточек? Тут и ласточки тоже странные – я пару раз видел, как они с тлеющими окурками в клювах летали. Курили? Или как белки – летяги поджечь кого-то собирались? Непонятно, короче. а вот обычных галок в округе нет – может из-за Пепы, разорителя их гнезд, а может и не водятся тут, не выдержав конкуренции с грачами, воронами и лиловыми скворцами? Кто знает?
– А вдруг это действительно Моргуненок? – В пику брату предположил я.
– Не, не он.
– Ты уверен?
– Он после того, как я чуть не утонул в старом туалете, наших туалетов боится. Он бы точно не полез.
– Но ты все равно присматривай за Шуриком. Если это он, то нам от мамки кранты.
– Я буду следить за этим придурком! – Виталик погрозил кулаком в сторону дома приятеля. – И если что, то я его сам подожгу!
– Только без крайностей. – Предупредил я. – Только милиции и прокуратуры нам тут не хватало.
– Больно надо. – Насупился братец. Видно было, что он замыслил для приятеля какую-то весьма гнусную каверзу, не желая упускать такой неожиданный подарок судьбы – повод напакостить приятелю. – Может Сысой это?
– Ему зачем?
– Заснул на яблоне, ночью приспичило, а наш туалет в саду один. Чем тащиться за тридевять земель киселя хлебать. Или живот сильно скрутило, боялся, что не добежит до дома или почты.
– Маловероятно. Проще просто в саду сходить, а тут можно на батю напороться, а он же ночью и пристрелить может.
– Это да… Но тогда любой побоится сюда пойти. Все знают, что батя на мутантов охотится. Значит… значит, это мутанты!!!
– Не выдумывай, никаких мутантов тут нет.
– Кроты – вампиры есть, а мутантов нет?
– Ну… короче, мы будем действовать так.
Я установил на двери туалета сигнализацию по чертежам из журнала «Юный техник», а замаскированные провода провел в дом к электрическому звонку. Она несколько раз срабатывала, но пока я добегал от дома, то там уже никого не было. Были у меня смутные подозрения, но так и не подтвердились. Тазы с водой пришлось убрать – на вторую ночь в один из них в темноте влетел папаша, устало прикорнувший на моем диване, и было много грохота и мата. Он был обозван лунатиком с окончательно протухшим мозгом, но мать, скрипя зубами, согласилась обойтись без тазов, но устраивала внезапные проверки среди ночи с фонариком, проверяя, спим ли я и Виталик. Толком выспаться в таких условиях было решительно невозможно. Я чувствовал, что скоро сойду с ума, а мать все подозрительнее посматривала на нас с Виталиком… Папаша, в качестве компромисса, залез на крышу днем и убедился, что там находится лишь птичий помет и побелевший череп белки – летяги, который он торжественно приколотил на калитку. Это вызвало уже ожесточенный мат со стороны матери, но череп так и остался.