Пушкин с юга на север. Топография чувств — 4
Когда Пушкин прибыл в родительскую усадьбу, ему отвели комнату подле крыльца, с окном на двор. Обстановку составляли кровать с пологом, диван, шкаф с книгами и, разумеется, письменный стол. Поначалу значительную часть времени он проводил в этой комнате: читал книги, писал, стрелял в стену из пистолета восковыми пулями. Последнее занятие чрезвычайно раздражало отца и подчас приводило к ссорам. Отношения с родителем у поэта вообще всегда были непростыми, а теперь осложнились более прежнего. На исходе октября Пушкин признавался в письме Василию Жуковскому:
«Приехав сюда, был я всеми встречен как нельзя лучше, но скоро всё переменилось: отец, испуганный моею ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь; Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче, быть моим шпионом; вспыльчивость и раздражительная чувствительность отца не позволяли мне с ним объясниться; я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я всё молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно... Отец осердился (в черновике: заплакал, закричал). Я поклонился, сел верхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monstre, се fils dénaturé*… Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю всё, что имел на сердце целых три месяца… Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его «бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить».
Неудивительно, что первые месяцы своего пребывания в родительской усадьбе Александр Сергеевич тосковал. Дойдя до полного отчаяния, он решил просить власти, чтобы его заточили в крепость, лишь бы вырваться из опостылевшего Михайловского – и написал осуществлявшему за ним надзор губернатору Б. А. фон Адеркасу:
«Государь Император высочайше соизволил меня послать в поместье моих родителей, думая тем облегчить их горесть и участь сына. Но важные обвинения правительства сильно подействовали на сердце моего отца и раздражили мнительность, простительную старости и нежной любви его к протчим детям. Решаюсь для его спокойствия и своего собственного просить Его Императ. Величество да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства вашего превосходительства».
По счастью, это прошение так и осталось неотправленным.
***
Кое-какие детали касательно бытования поэта в ссылке спустя три с половиной десятилетия рассказал его кучер, дворовой Пётр Парфёнов:
«Да, стало быть, скучал; не поймёшь его, впрочем, мудрёный он тут был, скажет иногда не ведь что, ходил эдак чудно: красная рубашка на нём, кушаком подвязана, штаны широкие, белая шляпа на голове: волос не стриг, ногтей не стриг, бороды не брил – подстрижёт эдак макушечку, да и ходит. Палка у него завсегда железная в руках, девять функтов весу; уйдёт в поля, палку кверху бросает, ловит её на лету, словно тамбурмажор. А не то дома вот с утра из пистолетов жарит, в погреб, вот тут за баней, да раз сто эдак и выпалит в утро-то».
«Плавать плавал, да не любил долго в воде оставаться. Бросится, уйдёт во глубь и – назад. Он и зимою тоже купался в бане: завсегда ему была вода в ванне приготовлена. Утром встанет, пойдёт в баню, прошибёт кулаком лёд в ванне, сядет, окатится, да и назад; потом сейчас на лошадь и гоняет тут по лугу; лошадь взмылит и пойдёт к себе».
«Ярмарка тут в монастыре бывает в девятую пятницу перед Петровками; ну, народу много собирается; и он туда хаживал, как есть, бывало, как дома: рубаха красная, не брит, не стрижен, чудно так, палка железная в руках; придёт в народ, тут гулянье, а он сядет наземь, соберёт к себе нищих, слепцов, они ему песни поют, стихи сказывают. Так вот было раз, ещё спервоначалу, приехал туда капитан-исправник на ярмарку: ходит, смотрит, что за человек чудной в красной рубахе с нищими сидит. Посылает старосту спросить: кто, мол, такой? А Александр-то Сергеевич тоже на него смотрит, зло так, да и говорит эдак скоро (грубо так он всегда говорил): «Скажи капитану-исправнику, что он меня не боится, и я его не боюсь, а если надо ему меня знать, так я – Пушкин». Капитан ничто взял, с тем и уехал, а Александр Сергеевич бросил слепцам беленькую да тоже домой пошёл».
***
Тоскуя, Пушкин приглашал погостить в Михайловское Николая Языкова – послал ему в письме свежее стихотворение:
Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз;
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе,
Они родня по вдохновенью.
Клянусь Овидиевой тенью:
Языков, близок я тебе.
Давно б на Дерптскую дорогу
Я вышел утренней порой
И к благосклонному порогу
Понёс тяжёлый посох мой,
И возвратился б, оживленный
Картиной беззаботных дней,
Беседой вольно-вдохновенной
И звучной лирою твоей.
Но злобно мной играет счастье:
Давно без крова я ношусь,
Куда подует самовластье;
Уснув, не знаю, где проснусь.
Всегда гоним, теперь в изгнанье
Влачу закованные дни.
Услышь, поэт, моё призванье,
Моих надежд не обмани.
В деревне, где Петра питомец,
Царей, цариц любимый раб
И их забытый однодомец,
Скрывался прадед мой арап,
Где, позабыв Елисаветы
И двор, и пышные обеты,
Под сенью липовых аллей
Он думал в охлажденны леты
О дальней Африке своей,
Я жду тебя. Тебя со мною
Обнимет в сельском шалаше
Мой брат по крови, по душе,
Шалун, замеченный тобою;
И муз возвышенный пророк,
Наш Дельвиг всё для нас оставит,
И наша троица прославит
Изгнанья тёмный уголок.
Надзор обманем караульный,
Восхвалим вольности дары
И нашей юности разгульной
Пробудим шумные пиры,
Вниманье дружное преклоним
Ко звону рюмок и стихов
И скуку зимних вечеров
Вином и песнями прогоним.
Растроганный Языков стал собираться в гости к другу, однако то одни, то другие обстоятельства препятствовали его отъезду из Дерпта, где он в ту пору проходил философский курс в местном университете. В итоге лишь спустя два года «поэту разгула и свободы» – как называл себя Языков – удалось наконец встретиться с Пушкиным в Михайловском. Впрочем, на посвящённое ему стихотворение он откликнулся незамедлительно, прислав Александру Сергеевичу из Дерпта ответную поэзу:
Не вовсе чуя бога света
В моей неполной голове,
Не веря ветреной молве,
Я благосклонного привета –
Клянусь парнасским божеством,
Клянуся юности дарами:
Наукой, честью и вином
И вдохновенными стихами –
В тиши безвестности не ждал
От сына музы своенравной,
Равно – торжественной и славной
И высшей рока и похвал.
Певец единственной забавы,
Певец вакхических картин,
И …ских дев и …ских вин,
И прозелит журнальной славы,
...............
Так я тебя благодарю.
Бог весть, что в мире ожидает
Мои стихи, что буду я
На тёмном поле бытия,
Куда неопытность моя
Меня зачем-то порывает;
Но будь что будет – не боюсь;
В бытописаньи русских муз
Меня твоё благоволенье
Предаст в другое поколенье,
И сталь плешивого косца,
Всему ужасная, не скосит
Тобой хранимого певца.
Так камень с низменных полей
Носитель Зевсовых огней,
Играя, на гору заносит.
***
Сергей Львович Пушкин первым не вынес натянутых отношений с сыном. В ноябре, окончательно разругавшись с Александром, он отказался от взятой на себя обязанности политического надзора за ним и со всем семейством укатил в Санкт-Петербург.
Пушкин в письме поделился с Василием Жуковским своей досадой на отца – и тот, не желая вмешиваться в семейные дрязги, увещевал его в ответном послании:
«…На письмо твоё, в котором описываешь то, что случилось между тобою и отцом, не хочу отвечать, ибо не знаю, кого из вас обвинять и кого оправдывать. И твоё письмо и рассказы Льва уверяют меня, что ты столько же не прав, сколько и отец твой. На всё, что с тобою случилось, и что ты сам на себя навлёк, у меня один ответ: ПОЭЗИЯ. Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия, и обратить в добро заслуженное; ты более нежели кто-нибудь можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рождён быть великим поэтом; будь же этого достоин. В этой фразе вся твоя мораль, всё твоё возможное счастие и все вознаграждения. Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, шелуха. Ты скажешь, что я проповедую с спокойного берега утопающему. Нет! я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, естьли употребит свою силу, и только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывёт, естьли захочет сам. Плыви, силач. А я обнимаю тебя…».
И Жуковский был прав. Тем более что душевная смута подчас весьма плодотворна для дел поэтических… В Михайловском творчество Пушкина пошло на подъём: начат «Борис Годунов», рождаются новые главы «Евгения Онегина», написано много замечательных стихотворений….
***
Надзор за духовной жизнью поэта был поручен священнику села Вороноча Лариону Михайловичу Раевскому по прозвищу отец Шкода. В скором времени тот сошёлся с Пушкиным накоротко и относился к нему по-отечески снисходительно, как к безобидному шалопаю.
Дочь священника Акулина, в ту пору ещё ребёнок, впоследствии извлекла из памяти немало живых картинок, составлявших жизнь Пушкина времён его михайловской ссылки. Вот часть из того, что впоследствии удалось записать по рассказам Акулины Ларионовны.
«Приедет и стучит: «Дома поп?» И коли нет да долго не видались, сердится: «Что он ко мне уже три дня не едет?» А то увидит меня и говорит: «Пойдём, поповна, грибы искать». Ну, пойдёшь… Придём в лес, а он и кричит: «Поповна, поповна, иди сюда, здесь грибов много!..».
«Благодетелем он нашим был, Александр Сергеевич… Однажды возьми и подари папеньке семь десятинок, – а папенька-то и говорит: «Как же, Александр Сергеевич, – нужно ведь это всё на бумагу перенести, в город поехать»… А Александр Сергеевич и отвечает: «Ничего этого не надо, я сам всё напишу, и никто от вас моего подарка не отнимет».
«…Пойдём это мы утром, чуть свет, с девушкой грибы собирать… а Александр Сергеевич уже вставши идёт нам навстречу и окликает: «Кто это здесь?» Увидит меня, улыбнётся. «А, это ты, – скажет, – поповна? Ну, давай-ка я помогу вам собирать грибы». Вот и начнёт ходить по парку, палкой указывать, где грибов больше, зовёт: «Сюда, поповна, сюда, смотри, сколько их!» Насбираешь корзину и станешь просить: «Батюшка, Александр Сергеевич, вы бы хоть себе грибков на фриштык отобрали!» А Александр Сергеевич улыбнётся и спрашивает: «Вас сколько собиральщиц?» «Да две всего», – говорю. – «Ну, а у меня их двадцать!». Так и уйдёт.
А вот воспоминания других местных жителей, встречавших Александра Сергеевича в Михайловском:
«Однажды был неурожай, и у одного бедного мужика хлеба не было и денег не было, купить не на что. «Пойду, – говорит, попрошу у Пушкина: не даст ли сколько-нибудь хлеба». Подходит он к селу, а около села – большой лес, ельник; из этого леса выходит навстречу мужику Пушкин. «Здравствуй», – говорит ему мужик, а Пушкин спрашивает его: «Куда идёшь?» – «Да вот, батюшка, иду к вашему барину попросить хлеба, не даст ли сколько-нибудь». А Пушкин говорит ему: «Голубчик, у нашего барина-то и хлеба нет, – больно горазд пьянствовать, всё пропил!» Но мужик его не послушал, пошёл в село, – а Пушкин – лесом, да скорей в дом. Покудова мужик подходил к дому, а Пушкин уж в дому – и посылает к мужику своего слугу спросить, не встречал ли он кого-нибудь по дороге, в лесу. «Батюшка, – говорит мужик, – встретил; только не знаю кого, как будто какой холоп или лакей: рубашка красная, шляпа соломенная, волосы курчавые и книжка под мышкой». Пушкин рассмеялся, что мужик его назвал холопом, и дал ему хлеба, сколько было нужно».
(Рассказ крестьянина Афанасия Васильева. «Спб. ведомости» 1899, № 130).
«Ребятишки в летнюю пору насбирают ягод, понесут ему продавать, а он деньги заплатит и ягоды им же отдаст: «Кушайте, мол, ребятки, сами, деньги всё равно уплачены».
(Иван Павлов, михайловский старожил, по записи Е. Шведер).
***
По вечерам Пушкину порой вспоминалась Елизавета Воронцова. В такие минуты он доставал из шкатулки и подолгу вертел в руках старинный перстень-печатку. Не то подносил его к глазам и, с сосредоточенным видом сжав губы, разглядывал вырезанные на камне каббалистические письмена, словно силился проникнуть в их тайну… Этот перстень, подаренный ему графиней Воронцовой, послужил отправной точкой для написания следующих строк:
Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи –
Храни меня, мой талисман.
В уединеньи чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
Священный сладостный обман,
Души волшебное светило…
Оно сокрылось, изменило…
Храни меня, мой талисман.
Пускай же ввек сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда, – спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
Позже сестра поэта рассказывала, что когда приходило из Одессы письмо с печатью, украшенной точно такими же знаками, какие находились на перстне Пушкина, тот запирался в своей комнате, никуда не выходил и никого не впускал к себе.
ПРИМЕЧАНИЕ:
* avec ce monstre, се fils denature – с этим чудовищем, с этим выродком-сыном (фр.).