Гипнофобия (14)
Вот он второй дом с перекрестка, эркер до самой крыши, знакомые окна на втором этаже. Прямо под окнами сетевой магазин. Герман зашел купить чего-нибудь жидкого и холодного.
— Не смей на меня арать!
Женский визг раздался в бакалейном ряду, там же сутолока, шум борьбы, вздрогнули полки с растительным маслом.
— Блядь, она обоссалась!
Это уже с акцентом, какой-то мужик. Стало любопытно.
На полу сидела пьяная женщина в брендовой жилетке. Вот почему никого на кассе. Тетка поднялась на ноги, чуть не завалив всю выкладку кетчупов. На полу остался мокрый след. Охранник честно пытался помочь, но женщина отмахивалась:
— Убери руки!
Из подсобки выскочила красавица, директор, наверное.
— Почему она еще здесь?!
Герман не верил своим глазам, он узнал эту пьяную бабу, хоть от нее так мало осталось, одни глаза. Это к ней он летел семьсот километров, всю ночь. И вот встретились.
Красавица сама села за кассу, Герман купил бутылку водки, первую попавшуюся на полке. Женщина уже стояла на улице, собирая силы в пучок для решительного марш-броска. От нее разило мочой.
— Марго, привет...
Нахмурила брови, вспоминая. Лицо расползлось в улыбку.
— Давно здесь?
— Сегодня приехал.
— Откуда?!
— Из Ленинграда.
— Ничего не понимаю.
Ничего не понимал и Герман — они прошли мимо ее подъезда. Через два дома свернули во двор, миновали несколько «колодцев», спустились в подвал. Хорошо, что ее комната была первая сразу у входа. В коридоре голожопые дети играли в футбол, на веревках висели халаты с позументом, цветастые панталоны.
Когда зашли в комнату, Герман спрятал нос в футболку, старался дышать ртом. Здесь еще жила кошка, может, и несколько. Вместо окна, узкая амбразура с толстыми двойными стеклами. За стеной кухня, было слышно, как звенела посуда и орали на иностранном языке.
Они уселись за круглым столом, Герман старался не смотреть по сторонам, хватало, что он видел перед собой на столе и вздыбленной кровати в углу. Марго поставила стопки, называла его Саней, говорила, что здесь скоро все снесут, будет новый дом...
Герман вглядывался в ее лицо, это же не она. Или она? Просто, не ожидал ее увидеть вот такой. Удивительно, Марго трезвела с каждой стопкой, речь становилась более связной. Она рассказывала про каких-то Петра и Валентину. Герман незаметно выливал свою порцию на пол, боялся вырубиться, зверски хотелось спать. Он поймал момент, когда она присосалась к носику заварного чайника.
— А что с той квартирой над магазином, ты же там жила?
Ее глаза выскочили из орбит, теперь она залипла на его лице, беззубая пасть распахнулась, и она заорала:
— Уааа!
И с грохотом, чуть не сломав дверь, убежала вон из комнаты. Он выскочил следом, услышал ее вопль в подворотне:
— Убивают!
Да что ж такое! Дворами вышел на проспект. Надо найти гостиницу, выспаться и утром домой. Людей стало больше, все магазины распахнули свои стеклянные ладони...
И, что за хрень? Маргарита шла ему навстречу. Одна, никого с собой ни вела.
— Иди сюда, — сказала ему.
Снова зашли во двор, спрятались у гаражей, лицо ее еще дрожало от страха.
— Ведь ты Николай?
— Герман...
— Уааа!
На этот раз далеко не убежала, шваркнулась лицом в асфальт, споткнувшись о поребрик.
Он приволок ее в подвал, бросил на кровать. Водка еще осталась в бутылке.
— На.
— Вы же все сдохли — передохли, или за мной пришел?
Она села спиной к стене, смотрела ему в глаза. Вместо ужаса в глазах, зверская решимость драться. Половина лица, будто стерта наждаком — кровавая опалина с гудроновой крошкой...
И он засмотрелся на нее, перед ним была та самая, бывшая солистка балета на льду, такую он ее и запомнил навсегда. Они не сводили друг с друга глаз. Все так же в коридоре орали дети, и стучал мячик, хохотали «джаляп» и трещало масло на сковородках...
— Ну, вспомнила?
— Чего тебе надо?
— Мужика седого помнишь, его полковником все звали? Был у тебя в той квартире, потом мы с Маугли приехали. У тебя там вечно тусили кокаиновые головы...
— И?
— Девочку убили в Испании, русскую, декабрь девяносто девятого, на Новый год.
— Зачем тебе?
Вот на этот вопрос совсем не было ответа. Действительно, зачем? Что даст ее имя? Поставить в церкви свечку за рабу божию, умолять о прощении? Смешно. Или так будет легче катиться в ад...
— И все-таки?
— Шантаж был, отец платить не хотел.
— Звали ее как или фамилию, ну?
— А я что помню?! — голос ее стал чужим и грубым. Чистую половину лица перекосило, она превратилась в раздолбаистого алкаша.
— Это когда было-то?! — заорала басом, — это было при Петре косаре, когда ножаков не было и мясо хуем резали! Уга-га-га!
И зашлась мужицким гоготом, запрокинув голову. Вскочила на четвереньки и поползла ногами вперед на стену. Еще громче рыкнула:
— Послушай, человек! Я дерево ни рук, ни ног...
...В коридоре все разбежались, только мячик еще крутился на одном месте, как юла. Видно, не впервой. Стало понятно, почему она живет в этой клоаке...
Выспавшись в гостинице, пошел гулять по огнедышащей Москве. В лужах, в проезжающих мимо автомобилях блестело неоновое безобразие полуночных заведений. На любой вкус — джаз, стрип, техно... Звуки разнообразных стилей выплескивались на улицу, мешались в замысловатую какофонию.
Решил отдохнуть в подвале типа питерского «Мани Хани». Не то что бы он фанат рокабилли, просто здесь было меньше народу. На крошечной сцене куражились парни в «косухах» и «казаках», гитара, контрабас, ударные, лабали, что-то типа Blasters или Stray Cats...
Уезжать на следующий день он передумал, решил навестить еще раз «свою Маргариту». Эта шизофреничка вырыгнула несколько нужных слов. Выдавить из воспаленного мозга все, что знает, поговорить пока трезвая, если работала в магазине, значит, не всегда такая, бывают «солнечные дни»...
Утром он был снова у магазина, найти ее можно только повторив их вчерашний маршрут. Он уже собрался перебежать улицу, вдруг, обратил внимание на ее бывшие окна. Они были единственные не затянуты в стеклопакеты, старые добрые деревянные рамы с массивными шпингалетами. Занавески отсутствовали, он даже мог видеть лепнину на потолке и угол шкафа, чей-то силуэт...
Маргарита... Она что-то поправила на подоконнике, увидела его и махнула рукой — заходи.
Железная дверь чавкнула и открылась. Дверь в квартиру тоже была гостеприимно приоткрыта. В комнате, в углу валялись игрушки — плюшевый зверинец и пластмассовая армия солдатиков. На подоконнике стояла фарфоровая статуэтка солдата с ружьем. Он повертел ее в руках, это был не солдат, а гражданский в плаще или пальто, черты лица едва угадывались...
Герман выглянул на улицу. Над окнами кафе хлопал на ветру полосатый тент, пластиковая мебель была сложена в стопки, сезон закончился. Паника ударила шаровой молнией, он схватил зубами ладонь, попытался выдернуть себя в реальность. Но над ним издевательски смеялись где-то в гипроковом чреве квартиры.
В ворохе игрушек нашел барабан и повесил себе на шею, палочки уже были в руках. И он вдарил: бум-тубу-дум-дум, бум-дум-дум! И пошел анфиладой комнат на звуки истеричного фальцета. Перепуганные уроды выскакивали из всех углов и выступов мебели, сбивались в поток, бежали впереди него, оглядывались, сверкая белками глаз и кривляясь в комичном раболепии. Громыхали об пол протезы и костыли. Герман подгонял их пинками в копчики. Шаг его становился все четче. Бум-тубу-дум-дум, бум-дум-дум!
...Смеялась Маргарита, с ней случился припадок счастья. Комната была завалена женскими вещами, она их уминала в чемоданы, завязывала в узлы. Гоблины выпрыгивали в окно, сильные помогали немощным, просто перекидывали их через подоконник.
Герман стучал и стучал, от барабанного боя звенели стекла, и летела белая пыль с потолка. Дура Марго маршировала на месте, высоко подкидывая колени и улыбаясь до ушей. Герман обошел комнату строевым шагом, последний черт сиганул в окно рыбкой. Руки устали, в ушах будто вата, барабан все-таки не комнатный инструмент. Маргарита кинулась ему в ноги:
— Спасибо! И это возьму! Все возьму!
— Забирай, я ухожу.
Марго стала ползать по полу, сгребать в кучу разбросанную мелочь: трусы, купальники, разные кашне и платочки. Совсем осатанела, ей ничего не подходило по размеру. Одной ногой застряла в штанине, второй пыталась попасть в юбку, на жирные плечи едва натянула вязаную кофточку...
А Герману казалось вата не только в ушах, но и в голове вместо мозгов. Он увидел свои ногти выкрашенные лаком и кисть руки, чрезвычайно изящную... прямо перед собой очертания лица, что отражало, еще мутное не отточенное сумерками, стекло в оконной раме. Поправил волосы, спадающие на лицо до самых губ, коснулся дырки в шелковом мундире там, где сердце. Дыра шла дальше в глубину, в нее можно было вставить палец...
Растерянно моргнул, разглядев внизу на улице себя, живого и настоящего, переминающегося с ноги на ноги в ожидании просвета в потоке автомобилей. Надо же звонить, предупредить, что бы больше не искал. В коридоре висел телефонный аппарат большой с круглым циферблатом...
— Алло?
— Алло!
— Алло...
Они кричали в унисон, и этот позывной сливался в одну звонкую омоформу, дрожащим эхом заливающую весь эфир телефонной связи. Потом эта «форма» окуклилась, бодрым окунем, раздвигая стенки пищевода, плюхнулась в желудок, крутанула там сальто и полезла через глотку обратно...