Гипнофобия (10)

Утром Герман пошел к ней на работу. Сказали, ее не будет несколько дней. Сообщить адрес решительно отказались. Он строил версии: потеряла телефон, набухалась. Можно подождать еще сутки, посидеть на подоконнике...

На следующий день нашел ее, обзванивая больницы. Взял пачку денег, и поехал туда на такси.

— Вы кто?

— Родственник.

— Пришла в сознание, уже перевели из реанимации в терапию. Состояние стабильное, вероятно, сотрясение мозга, сломаны нос и нижняя челюсть, выбиты зубы, гематомы, естественно. Будем все зашивать — брови, губы. Кстати, вы привезли полис?

— Я хотел бы перевести на платное отделение.

Сразу ее узнал в шлеме из бинтов. Одни глаза и улыбка. Она замахала рукой, будто рисовала в воздухе. Герман понял. Выпросил у медсестры авторучку и лист бумаги. Подложил журнал под бумагу, она долго выводила рукой буквы, наконец, протянула записку.

«Найди мою куртку в кармане ключи от квартиры (адрес) привези, что найдешь из одежды для больницы и тапки. Я соскучилась»

И уснула.

Сон, сон днем и ночью, в перерывах манная каша и сладкая вода через трубочку. Телевизор, телефон — исключено. Герман не задавал вопросов, старался вообще не говорить, боясь за ее здоровье.

Приходили из полиции, Алина написала им в блокноте, что ничего не помнит, как поправится, позвонит. Только они ушли, Алина протянула Герману записку:

«Надо сматываться»

— Почему?

Она принялась елозить карандашом по бумаге, в одном месте долго натирала грифелем спираль, изображая, вероятно, какую-то иступленную пустоту. Обессилев, отдала рисунок Герману.

На листе была изображена голова с одним, глазом, вместо второго страшная дыра, рот уходил за уши, как у змеи. Там, где должны были быть плечи, два маленьких прямоугольника со звездочками и полосками.

— Полицейский?

Алина едва кивнула, протянула руку и пошевелила пальцами — дай сюда.

«С нашего отделения. Мне страшно. Чего я ему сделала?»

— Заяви на него.

«И что ему будет? Он потом придет и добьет меня»

— Первый раз вижу милиционера с одним глазом.

Он называл полицию старорежимным словом — милиционеры.

«Это я постаралась, поэтому и...»

Почерк Алины стал более размашистый и «докторский». Уснула. Карандаш упал на пол...

Герман думал, как помочь. Да, надо уходить. С полицией бодаться никому не хочется, особенно ему. Какая-нибудь проверка документов, просто так, где-нибудь на улице, и все, его закроют навсегда.

Он разглядывал портрет на листе бумаги. Рисунок довольно-таки неплохо исполнен, как художники, которые быстро малюют шаржи. То есть, несколькими штрихами характерные черты лица, присущие индивидууму. Если она вынула ему глаз, он, скорее всего, давно бы ее нашел. Что-то не так. А если ситуация мутная, выход один — бежать.

 

Алина проснулась, сразу почувствовала свежий морской воздух, сделала глубокий вдох. За окном не осточертевшие облака, а сосновый лес. Окно было большое, почти до самого пола. Сквозь сосны она видела блеск моря, слышала шорох волн и вопли чаек. Пока спала, ее бережно вместе с кроватью, перевезли в пансионат на Финском заливе...

Здесь были все нужные врачи и лекарства. Она быстро поправилась, ей сняли повязки и шину. Жили в комнате с отдельным входом. Алина ела по несколько раз в день и много, снова превращалась из скелетообразного неврастеника в саму себя. Они гуляли среди валунов на заливе или в сосновом лесу по колено в зарослях черники. Алина прыгала по камням на берегу и смеялась, была счастлива, как может быть счастлив человек, выкарабкавшийся из глубокой могилы.

— Что дальше, Элли?

Они так звали друг друга — Генри и Элли.

— Дальше? Будет все, как должно быть... Мне нечего предложить тебе взамен. Себя? Мы и так вместе. И, главное, спасибо, я бы умерла, если б не ты. Снова тебе должна: врачи, эти сосны на берегу, палата с большим окном, даже не могу представить, сколько это стоит...

— Ничего ты мне не должна. Будем считать, я купил у тебя это лето. Каждый год я подыхаю весной и воскресаю осенью. Хорошо, если можно уехать далеко в лес и ждать сентября. В городе окна настежь, лежишь дома, а кажется, что во дворе на скамейке. На улицу не выйти, сразу солнце в лоб или какой-нибудь петух на электросамокате. Ненавижу лето. Так что спасибо — тебе. А еще когда ты рядом, мне не снятся кошмары. Удивительно. Иногда ночью меня швыряет куда-то и это даже не сон, там со мною делают, что хотят и я ору до кровавого хрипа.

— И все помнишь?

— Конечно.

— Расскажешь?

— Нет.

Герман бросал камешки в воду, пытаясь запустить «блинчик». Они еще ни разу не выясняли отношения, не задумывались — что же будет дальше. Спали вместе, этого хватало, может, губы, руки и все остальное говорили больше, чем слова. А теперь вообще не до романтики.

У Алины не было версий — за что? Из-за квартиры? «Эти» послали, подумали, она будет жаловаться? Может, он просто маньяк? Понятно одно, он пришел убивать и дело свое не закончил. По ночам Алина ежилась от этой мысли, прижималась к Герману, свернувшись в фасолину, так было спокойней за железными плечами. Ненадолго страх отпускал. 

— Алина...

— Чего?

— Если, я найду их всех. Что будем делать?

— Сам знаешь...

— Тебе есть куда уехать, потом?

— Бабушка приглашала к себе, когда мама умерла. Это далеко...

— Я не должен знать, где ты и с кем.

— Как скажешь...

— Завтра уеду на несколько дней, потом начнем.

 

Герман в полдень был в кафе у Исаакиевского храма. Смотрел через плечо на мельтешение толпы в отражениях намытых витрин, оборачивался на звон дверного колокольчика. Неделю назад он уже был здесь, сегодня должны принести ответ...

Человек в парике покачал головой:

— Денег должен...

— Да похер. Что там?

— Все верно, клиент твой уволился из органов по инвалидности. Где сейчас сведений нет, прописан у матери, но вряд ли там живет. Виз открытых не имеется, значит, где-то в России. У него кореш — начальник полиции уездного города N. Несколько лет назад эта парочка попала под колпак собственной безопасности, прямых доказательств не нарыли, но твоего понизили в должности, а этого начальником в область. Слушок есть, что одноглазый теперь охотник за головами, лицензию недавно получил на ношение, хранение. Недавно выловили одних душегубов, официально — местная полиция, там гонорар был неплохой, думаю, это он. Остальные, кого ты ищешь... не поверишь, в том же городе N. В Питере их павильоны снесли под строительство, они перебрались в область, там большая диаспора. Один засветился по базе санэпидемстанции, работает в кафе, вот адрес. Наверное, и твой пират, где-то там. У меня все.

— Сколько?

— Давай еще столько же, пришлось аналитиков дергать.

— Без проблем.

 

...Сорок минут на маршрутке, и ты в уездном городе N. Как и везде, архаичный центр опоясывают кварталы пятиэтажек, за ними новострой пафосный и многоэтажный.

Герман сидел за столиком «шавермы», разглядывал в телефоне дорогу на карте, кротчайший путь до нужного заведения. Кушать здесь он не собирался, до тошноты ненавидел вонь пережженного маргарина. Быдло хавало с удовольствием, потный узбек только успевал заворачивать.

Он пошел туристической тропой через парк, по берегу озера. Вышел прямо к придорожному кафе. Здесь пахло жареным мясом, много иномарок и полицейский «патриот» стояли на стоянке. Люди в форме обедали на террасе.

Герман включил камеру и приложил телефон к уху.

— Да, совершенно верно...

Листал меню, вертелся в разные стороны: 

— Я вас понимаю, но и вы войдите в мое положение...

Повезло. Хозяева сами обслуживали дорогих гостей на террасе. В ожидании заказа, он вышел на улицу, не прекращая «разговора». Камера снимала все объекты в орбите кафетерия: пассажиров «патриота», любезный персонал, задворки...

Ну, вот они, и что? Заказал водки, может, мысль какая-нибудь клюнет. Ничего не умное не лезло в голову...

Решение пришло, когда он дошел почти до остановки автобуса. Быстро вернулся. На стеклянных дверях висело: «требуются». Он запомнил цифры, отрывать листочек не стал — камера висела над входом. Только отойдя на приличное расстояние, забил номер в телефон. Есть!..